Скрепленные нитью

Сэм не уверен, зачем спас его, но, наверное, в этом был какой-то смысл. Во всем сущем был смысл, неожиданно все оказалось связанным, иллюзорный выбор, за который цеплялись люди, шуткой жизни, в которой был даже сброс настроек в виде фактора вымирания. И после этого как не верить в судьбу и предначертанное? Сэм нашел его, будто бы нить вывела, тонкой тропой, в место, в котором ему нечего было делать, а после Лу, которая начала размахивать ручонками и тянуться в сторону, явно пытаясь выползти из слима. Неугомонная малышка показала ему на кратер, в котором лежал Он. Хиггс - частичка бога? Сейчас лишь частичка земли. Нить вывела его к телу, что подобно эмбриону лежало без сознания, съёжившееся, болезненно бледное, и скорее всего, это слезы боли застыли на щеках мужчины, пачкая кожу тёмными разводами, а может, это слезы отчаяния. Портер привык подмечать такие вещи. Хиралий, после всего что произошло, снизился в воздухе, настолько, что дожди перестали быть страхом всего живого и люди даже стали выходить на улицы, правда при любом раскате грома все равно сбегали, в ужасе потерять свою жизнь. Поэтому Сэм был уверен, что это не аллергия, да и была ли она когда-либо у Монагана? Когда они сражались? А точно ли это была она? Но Хиралий не пропал совсем. Было бы слишком просто и оптимистично, если бы он исчез. Он просто перестал быть смертельным. Что же исчезло вовсе, так это твари, и Хиггсу повезло, если он лежал здесь уже не первый день. Сэм не знает, зачем загрузил неподвижную тушу на спину и унёс в свое небольшое убежище, которое они с Лу уже успели обжить. Сэм и представить не мог, что бы сделала с ним Фрэджайл, если бы узнала о том, что он не дал человеку, изуродавшему ее тело и душу, сгнить все в той же яме, где, наверное, ему и было место. Теперь-то оставлять умирать не страшно, твари ушли, но, может, это было привычкой - не дать умереть -, а может, попытка загладить странную вину за Амелию. Она же использовала его. Хиггса. Использовала Клиффорда, использовала его самого, Сэма, и кто виноват во всем этом? Она, - никто из них, - и даже она сама мало в чем виновата на самом деле. Сэм верил в судьбу. Так же как верил в настоящую заразу, которую мужчина явно мог подцепить, валяясь в грязи с ссадинами по всему лицу и было страшно представить, что творится у него на теле. Для Портера касания, даже после исчезновения аллергии были тяжёлым бременем, но он учился с этим справляться. Наверное, так не казалось, ибо он жил один, отгородившись от всех стеной, но касания от той же Лу, которая обожала хватать его за пальцы и нос, не вызывали в нем больше и намека на страх. Касаться Хиггса в попытках снять тяжелое и мешковатое обмундирование с засохшей и уже не опасной смолой удавалось труднее, но кровавые подтеки не оставляли выбора на бросание всего на полпути. Если он начал помогать, то надо было помочь до конца, до крайности. Сэм ощущал связь со всеми, кто поучаствовал в истории предотвращения вымирания, даже с ним. Сэм Портер Бриджес, который пытается зашить рану - звучит смешно, но он чему-то да научился. Тем более по большей части на теле Хиггса были лишь синяки, царапины и татуировки. Выбитые чуть небрежно, глубоко, кажется, что они вполне могли отпечататься на черепе и было удивительно, смог бы Хиггс сам с собой такое сотворить или кто-то ему помог? Ладонь сама тянется вперёд, чтобы провести кончиками пальцев по чернилам, убеждаясь для самого себя, что все это не грим. Когда человек на койке все же открыл глаза, первое что он сделал - закричал. Громко, в полнейшем ужасе, вскакивая и падая на пол, содрогаясь и пугая Лу, которая начинает плакать. Глухой стук, задушенный вопль, бешеный взгляд, полный страха и отчаяния, попытки встать, без намека на успех. Пришлось хватать и прижимать к полу, чтобы не навредил самому себе, и встряхивать периодически, пытаясь привести в подобие чувств. Слезы по щекам - вот что первое увидел Бриджес, когда судороги под ним успокоились, а Хиггс, кажется, смог прийти в себя, смотря на него взглядом, полным недоумения и неверия, будто бы на самый болезненный обман в его жизни. Сэм не привык быть многословным, но тихое, что случилось, все же сорвалось с губ, потому что иногда произносить слова нужно. — Что случилось? — Отведи меня на улицу. И он отводит, помогая не падать, но Хиггс сам вырывается и оказывается коленями в земле, хватаясь руками за траву и кажется, не веря в происходящее. Чтобы успокоить мужчину, оказывается мало просто оставить его валяться на земле, приходится сидеть рядом и показывать, что ты настоящий и Сэм уже догадывается, почему так. — Я пробыл на берегу. Очень долго. Слишком долго для человека. — произносит Монаган, когда его все же удаётся завести в дом, хотя первое мгновение он вновь пытается сбежать наружу. — Мой берег не был морским пляжем и не длился мгновения. Мне казалось, что прошли годы, а я был заперт в комнате. А за дверью комнаты была точно такая же комната. Сколько бы я ни шел, я слышал лишь шум моря, но не видел выхода. Я видел лишь одну комнату, снова и снова. — Цепкая хватка казалась сокрушающей, мужчина сжимал в руках вырванную траву и землю, в попытке не потерять это ощущение настоящего и Сэм слушал молча, придерживая его за плечо. Хиггс казался потерянным, казался наконец настоящим и золото маски больше не скрывало татуировки, черты лица - ничего. В новом мире, по заявлению Дайхардмена, не было места маскам и пусть он не слишком-то верил в то, что люди просто возьмут и выкинут уже сросшиеся с ними лица ненастоящих людей, но сейчас он даже готов был в это поверить. Хиггс выглядел настоящим и неожиданно живым, хотя, по воспоминаниям самого Портера, всегда хотел умереть. Он позволил ему жить с собой. Просто позволил остаться, и пусть приходилось ютиться вместе и спать, по сути, бок о бок. Хиггс был непривычно молчалив, кажется, все еще не мог поверить в то, что все вокруг - не иллюзия, и то, что его «спас» Сэм тоже поверить было сложно. Кто спасает своего врага? Разве он был таким тупым? Но Сэм, кажется, был настоящим. И Лу, которая очень подозрительно смотрела на него каждый раз, когда он проходил рядом и пыталась показать ему язык. Хиггс был болен - это очевидно, не ссадинами и царапинами, а внутри, его разбило еще сильнее, чем раньше, он был расколот, и наверное, если Фрэджайл носила имя хрупкая, но была сильной, то Хиггс носил сильное имя, всеобъемлющее, но был расколот на частицы. Он был пятном усталости, он стал пятном страха и недоверия. И Сэм не знал, как ему можно помочь. Наблюдая за тем, как при любой возможности тот пытался выбраться на улицу, но почему-то всегда возвращался. Хиггс изменился и это был самый важный факт, хотя через пару недель совместного проживания начало проскакивать то, что Сэм мог бы назвать знакомым. Ворчание, язвительные комментарии, однажды вернувшись с небольшого похода, в который осмелившись оставить Лу на попечение Монагана, он обнаружил, как эти двое пялились друг на друга и с периодичностью показывая друг другу языки. Сэм рассмеялся. Не то, чтобы он редко это делал, как казалось ему самому, но мужчина посмотрел в тот момент на него как на больного и выдавил: — Не думал, что ты умеешь издавать своим ртом звуки, кроме неодобрительного мычания. — Захлопнись, Хиггс. И жизнь продолжилась в русле, которое можно назвать обычным, даже спокойным. Портер никогда бы не подумал, что может жить с кем-то спокойно, почти что по-семейному? Особенно с таким, как Монаган, который выражал свое фи всегда, когда мог, но пару раз получив удар сначала от Сэма, а после укус от Лу, у которой уже начались резаться зубы, рычать стал меньше, зато скалиться больше и трогать Сэма тоже больше, чем было до. Вновь нечто знакомое, это недоразумение всегда было тактильным, а может, он все еще пытался привыкнуть к ощущению настоящего? Однажды, устроившись на кровати, Хиггс, как всегда, у стены (он долго воевал за это место, сверкая глазами и сыпля проклятиями), Сэм у края, он долго пялился в чужую спину, буквально пытаясь прожечь в ней дыру, а может даже и выгрызть, пока Портер не решил развернуться и спросить раздражённо: — Что? Легкий шелест одеяла, темный взгляд в полумраке и немного приглушенное, необычное для довольно красивого голоса Хиггса: — Ты ведь правда реальный? — и ведь смешно до жути, ведь Сэм с легкостью смог бы сказать «нет», еще год назад. Нет - потому что он был лишь призраком, оболочкой, бродящей по миру в попытках не умереть, хотя, по сути, у этих попыток не было мотивации. Он бы мог легко сказать нет, потому что ничего не чувствовал, кроме всепожирающей пустоты и жжения на коже от любого чужого касания, он ощущал только это и боль не делала тебя настоящим, нет, она вводила в состояние транса, в ощущение полного уничтожения. — Да. — Да, потому что у него появилось то, ради чего стоит стать настоящим. Потому что боль ушла, потому что он мог касаться других, потому что он мог понимать других, потому что он чувствовал, что он наконец-то жив. Потому что он касается руки Хиггса, чуть сжимая и видя в его глазах надежду, на которую этот человек не был способен в их первую встречу. И в их вторую рождённую встречу. Он не был способен на нее, потому что был по-настоящему мертв. А сейчас мог воскреснуть, потому что во что-то поверил. И Сэм понятия не имел во что, он не смог бы залезть в эту голову и не смог бы открыть его череп, как когда-то открыли Дэдмену, он бы не смог поймать его душу, потому что ему было это не нужно. Сэм был мостом между жизнью и смертью и, кажется, только, что, перевёл очередного человека на нужную сторону.