It's just a cigarette

Шикамару всегда был хорошим ребенком. Не идеальным, со своими острыми углами и шероховатостями, временами доводящим своих родителей до нервного тика бессистемными приступами абсолютно старческой апатии, но хорошим — таким, что, выставляя его перед собой в людных местах или по праздникам, когда в доме семьи Нара собиралась гурьба всевозможных родственников, отец высокомерно, насмешливо посматривал на чужих детей с чувством собственного превосходства. Он знал, что его мальчик воспитан лучше, чем они. Шикамару всегда был хорошим ребенком. Никто не ждал от него ни капризов, ни уродливого подросткового бунта, который ветвился в умах его сверстников, заземлившись в них некогда крохотным саженцем и распухнув до размеров векового дуба. Он настолько отрицал всякую норовистость, что, ввязываясь в споры с другими мальчишками, он нередко признавал свое поражение, даже если был абсолютно прав — только потому, что разбираться с последствиями чужих невоспитанности и неосведомленности ему не хотелось. Ему в целом ничего не хотелось, но он всегда знал, чем себя занять так, чтобы ни мать, ни отец не гадали, где слоняется их сын вместо работы или учебы. Шикамару всегда был хорошим ребенком. В некотором роде образцовым. Как по книжке: местами покорный, местами — упрямый, умеющий говорить во всеуслышание и слушать других, умный, но не кичащийся своим умом с тем пронзительным визгом, на который было принято науськивать детей из других, более известных, семей. Он никогда не создавал проблем и существовал обособленно, лишь изредка позволяя себе выпалить «хочу» или «не хочу». До чего же нелепо на фоне всей этой зализанной хорошести, мыльно-лаковой, как глянцевый переплет, выглядит его лицо, когда перед ним, растерянным и возмущенным, Шикаку вертит недокуренной сигаретой, всего мгновение назад дымящейся в пальцах этого хорошего ребенка. Что-то не сходится, не срастаются воедино строчки из поучительной литературы для молодых родителей, которой вот уже пятый год Ешино подпирает ножку своего любимого кресла. В эту секунду глава семьи чувствует, как шлейка, на которой он, как ему казалось, держал сына долгие шестнадцать лет, с треском лопается. Шикамару — умный мальчик. Поэтому он сдается без боя, капитулирует до объявления войны, сдается в плен, жертвует собой, соразмеряя силы и опыт противника: — Это просто сигарета, — отвечает он монотонно и прикрывает глаза. — Не убьет же она меня. Противник атакует раскрытой ладонью по затылку, выпускает из тугого хвоста пару прядей цепкими пальцами, и конфликт сходит на нет. Шикаку не в том возрасте и настроении, чтобы с пеной у рта доказывать своему взрослому сыну, что курение убивает, — в конце концов, пристраститься к отраве — это тоже какой-никакой сознательный выбор. Он, возможно, даже рад, что в кои-то веки его мальчик ослушался, выбрал неожиданную траекторию, удивил, заставил задуматься. «Больше так не делай», обещание выбросить сигарету, быстро наполняющее взгляд равнодушие: только так, с щедрой долей скепсиса и усталости, в семье Нара решаются все вопросы. Из-под палки. Нехотя. Шикамару всегда был хорошим ребенком. Шикаку думает, что одного тумака будет достаточно, чтобы научить его думать о последствиях собственных действий, но чему обучает Шикамару тумак, так это умению прислушиваться к шагам, приближающимся к двери, и раскрывать окно как можно шире, чтобы выпустить дым из комнаты, за секунду до вторжения отца в личное пространство. Это ведь просто сигарета. Не убьет же она его.

***

Ночь накрывает город лениво и нехотя, ложится на сонные крыши как толстая кошка — на колени своего престарелого хозяина, и мурлычет грозовым раскатом; где-то за пушистыми зелеными елями, за едва виднеющимися горными пиками, белыми, как припорошенные сахарной пудрой пряники, на свет появляется гром. Шикамару лежит на крыше, закинув стопу на согнутое колено, и смотрит в пустое беззвездное небо мерно слипающимися глазами. Он ждет. Рядом с ним в небо вздымается тонкая струйка ситцевого дыма, и пальцы, пропахшие табаком, теплым и горьким, беспорядочно выводят узоры на сером шифере покатой крыши. — Кажется, мы договаривались, что ты не будешь курить. Шикамару поворачивает голову влево и слабо улыбается уголками губ: перед ним, сощурив карие глаза, стоит его школьный учитель, лучший друг и, должно быть, самый непредсказуемый взрослый из всех взрослых, с которыми Шикамару пришлось столкнуться в жизни. Вместо того, чтобы выбросить сигарету, он подает ее Сарутоби: — По Вашим стопам иду, Асума-сенсей. Тот усмехается в манере абсолютно бесстыдной и плутовской и, встав на колено, выхватывает зубами сигарету. У Шикамару ноет под ложечкой то ли от страха, то ли от предвкушения: он почти привык к тому, что его нервные окончания завязываются тугим морским узлом, стоит только появиться сенсею. В этом есть определенная доля греховности, но Шикамару — подросток, у него в голове — лабиринты, по котором пройтись не отважится даже самый опытный фавн, и к каждой странности своего подсознания он относится в высшей степени философски. Есть — значит, есть. Скоро пройдет. Обязательно пройдет. Асума ложится рядом и как-то ненавязчиво, играючи, почти случайно, касается своим плечом плеча Шикамару. Он раскуривает едва не потухшую сигарету, выдыхает дым, и губы его расплываются в блаженной улыбке. У него была прекрасная жена, но она настояла на том, чтобы он завязал с курением. Теперь Шикамару — подельник, соучастник и единственный человек, который абсолютно точно, хоть голову на отсечение давай, никому не расскажет, что образцовый муж и будущий отец Сарутоби Асума по гаражам, темным переулкам и крышам, как от чумы, прячется от дорогой сердцу женщины, лишь бы впустить в свою кровь лишнюю дозу никотина. Странно это — прятать взрослого мужика за своей отнюдь не атлетичной спиной, но Шикамару смотрит на это, как на лишний повод провести свободное время с любимым учителем. Ему очень хочется верить, что Асума — его друг. И что он — друг Асумы. — Знаешь, — сенсей смеется над самим собой, ни слова еще не сказав, и пальцы его приставляют сигаретный фильтр к губам Шикамару так, что сердце замирает в миллиметре от костей, едва не влетев в них на бешеной скорости, — твой отец устроил мне нагоняй за то, что я оказываю на тебя дурное влияние. Сказал, что мне стоит ставить воспитательные эксперименты на своем ребенке, когда тот появится на свет, а не на его. Шикамару перехватывает сигарету, будто случайно касаясь губами пальцев Асумы. У этой игры нет ни одного правила, но играют они вот уже добрые три года — не ясно, с чем, не ясно, для чего, не ясно, на что. — Да ладно Вам, — и от пальцев его пахнет тем же табаком — теплым и горьким, — это же просто сигарета. Что мне станется от одной сигареты?

***

Шикамару всю жизнь учился полагаться на холодные факты. В его голове сам собой существует крошечный вычислительный аппарат, в который, как в мясорубку, то и дело погружаются разного уровня вздорности мысли, чтобы перемолоться и стать информацией, достойной выражения. Аппарат просчитывает вероятности до мельчайших погрешностей, создает ситуации из пустоты, постоянно взаимодействует с миром, как будто сам Шикамару — не человек, а совершенная машина. Но он — человек. Из плоти, из крови, из эмоций, лезущих в глаза, в рот, в нос, в уши, перекрывающие вычислительному аппарату доступ к реальности, заглушающие здравый смысл. Он не умеет с ними бороться и не знает, как парировать, и оказывается, что он, умный, хороший ребенок, вообще ничего не знает — ни о жизни, ни о себе. И когда чувства накрывают его с головой, когда обрушаются на него лавиной, тайфуном, оползнем, когда выбивают из-под ног устойчивую почву крошечным землетрясением, Шикамару не остается ничего, кроме как поддаться их натиску и захлебнуться. Так и происходит. Между ним и Асумой Сарутоби не возникает искры. Между ними не накаляется пустое пространство, боги любви не толкают их друг к другу как бы случайно, игриво отводя взгляд. Сближение происходит планомерно, нарастает, как гул, как утробный рык, клокочет в глотке опасного зверя, поглощает, подминает под себя, комкает, рвет на части, но в нем нет ничего неожиданного. Каждый шаг навстречу, каждое касание кончиками пальцев, каждое горячее прикосновение обветренных губ к чувствительному горлу были задолго просчитаны. Красота — математические формулы, приведенные к общему корню. Изящность — совершенство законов физики, главенствующих над миром. Страсть (если можно страстью назвать куцую похоть, обрамленную юношеским максимализмом и зрелой усталостью) — химические реакции, взрывающиеся сотней фейерверков внутри головы. Шикамару загибает пальцы, про себя пересчитывая все моменты, когда все становилось слишком уж очевидно, и смеется, понимая, что всего несколько месяцев назад ничего очевидным ему не казалось. У Шикамару кружится голова, когда он по-кошачьи доверчиво зарывается носом в жесткие черные вихры. У этого головокружения нет объективной основы: так же, как волосы Асумы, пахнут его сигареты, но от них только в горле першит — он никак не может научиться вдыхать дым и выдыхать его, не утирая потом глаза кулаками. Он пытается мыслить разумно, отвергает сердечные ритмы, но стоит широкой ладони взъерошить его волосы, стоит колкой недельной щетине коснуться гладкой щеки, стоит губам слиться с губами, языку — с языком, стоит взрослому человеку, мужу, отцу, вовлечь его, вчерашнего ребенка, в неловкий, до дрожи в коленках отчаянный поцелуй, как эмоции берут в свои руки бразды правления и затапливают, забивают до полусмерти и без того изувеченную душу. Что-то с этим нужно делать. Что — не знает ни один из них. Днем они — ученик и учитель. Один — ко всему относящийся с долей сарказма, второй — ленивый и неисполнительный. По вечерам они расходятся по домам, делают вид, что ничего не случилось, маскируют запахами мятной жвачки и туалетной воды горький табак, а ночью, когда любопытные глаза накрывает сладкая сонная пелена, что-то странное щелкает в их головах, и чувства, острые, как лезвия, спускают с них кожу, обращают людей в обезличенных мясных болванчиков, в которых человеческого — ни на грам. Распадаются на мелкие частички интересы и предпочтения, и два человека превращаются в сочленение из вовлеченных в неказистое объятье тел, трущихся друг о друга, высекающих пламя из неподатливых костей. Шикамару влюблен, как мальчишка, которым он и является, Асума — черт его знает, может, и не влюблен, может, играет, как кошка с мышкой, лишь бы насытить свое любопытство чьей-то искренностью. Все начинается с сигареты, разделенной на двоих, изо рта в рот, из пальцев в пальцы. Все начинается с сигареты, а потом разрастается, расползается, охватывает каждую мышцу, и к сигарете возвращается — им нужно поддерживать связь. Когда-то это была просто сигарета. Сигарета, брошенная в сухую траву. Теперь пламенем окутан весь лес. Сигарета стала лесным пожаром, увлечение стало болезненной необходимостью. Но ведь это только одна сигарета. Каждая — последняя. Она же их не убьет?..