Надежда на спасение

Нора устало смотрела на мягкие волны, едва мерцающие при свете луны. Мир, разломанный столько лет назад, до сих пор не оправился от произошедшего. В её мыслях витали неразрушенные пейзажи былых времён, первоначальный вид которых на данный момент помнят лишь единицы. Она помнила и маяк Кингспорта, в котором сейчас находилась. Помнила его чистым, будто нетронутым. Сейчас же над её головой, в осветительной камере этого маяка, ползали два светящихся гуля, используемых Детьми Атома в целях источника света. Естественно, самих Детей Нора с Маккриди уже перебили, причём давно. Теперь этот маяк был для них чем-то вроде места для отдыха. Они притащили наверх матрасы, фонарь и немного еды. У довоенных людей всё было иначе и чище, но…менее романтично, наверное. Девушка грустно взглянула на луну через окошко и вздохнула. Можно ли назвать человека счастливым, если всё вокруг напоминает ему о былом? Скорее нет, чем да. Вся эта гнетущая атмосфера развалин, озлобленные люди вокруг, мёртвая тишина. Если раньше тишиной называли всё что угодно, когда не было криков детей или звуков ремонта, то сейчас это была настоящая гробовая тишина. Даже когда раньше вдали шумели автомобили, люди тоже называли это тишиной. Не-е-ет, сейчас не так. — Эх, сейчас бы сигаретку, — в очередной раз проговаривал Маккриди. — Тихо, — прошептала девушка, — почувствуй тишину. — Гули заткнулись, да, — усмехнулся отдыхающий мужчина, кладя ногу на ногу, — я говорил, их надо замочить. Нора обернулась. Её возлюбленный улыбнулся, потягиваясь на матрасе. Маккриди лежал в одних штанах, а его кепи грустно валялась возле матраса. Весело улыбаясь, он взял эту шляпку и напялил на себя. — Ты грустишь или задумалась? — спросил парень и поманил к себе, — иди ко мне, малышка. Девушка села поближе к нему, облокотившись о холодную стену. Задумчивый взгляд падал на многолетнюю пыль, которую отныне никто не убирает. Глаза Норы заблестели. Да, она определённо грустит, но грустит потому, что задумалась. Задумалась о мирном прошлом, которое уходило от неё лишь в минуты боя или разговоров с людьми и гулями. А с каждой секундой она была всё дальше от того всё ещё привычного мирного прошлого и своего дома в Сэнкчуари. — Дорогая, ты чего? Тишина гнетёт, знаю, но это не повод плакать, — Маккриди всё пытался вытащить из Норы улыбку, однако уже через мгновение понял, что дела обстоят немного серьёзнее, — ты опять вспоминаешь прошлое? Нора едва заметно кивнула. По щеке скатилась едва заметная слезинка, которую девушка совсем не хотела показывать мужчине. Примкнув к нему лицом, она держалась из последних сил. — Я всё ещё не могу привыкнуть к тому, что произошло… Люди виновны с рождения или из-за других людей? Как можно разрушать свой дом? Наш большой, круглый и общий дом. Знаешь, иногда я разочаровываюсь просто из-за того, что являюсь человеком. Таким же человеком, похожим на других. Понимаешь? — Маккриди отрицательно помотал головой на её слова, — Эх… Я делю свой дом наравне с убийцами этого же дома! Ты хоть представляешь, как раньше выглядели коровы и медведи? Я про браминов и яо-гаев. Совершенно другие, менее страшные, по крайней мере… Девушка обессиленно выдохнула и слегка отстранилась. Маккриди тихо, но уверенно заговорил: — Нора, иногда человеческая вражда переходит в сумасшествие, я по себе знаю, но ведь для таких индивидов были созданы другие люди. Такие, как ты. Это и даёт мне надежду, дорогая. И не только мне -всем вокруг. Через кровь — свою и чужую — ты очищаешь наш дом, а через речь — спасаешь, — Маккриди ласкал девушку, пытаясь её успокоить. — Нечего уже спасать. Это был конец света. Конец подразумевает собой точку в конце, финальную и неизменную. После конца ничего нет, Маккриди. Даже надежды… Мужчина хотел что-то сказать, но Выжившая шикнула на него: — Тссс! И даже не говори мне, что надежда умирает последней. Она уже умерла, а потом появилась точка. Грёбаная точка в виде конца света. Он вздохнул, не зная, что ответить. Да и в любом случае не смог бы, потому что не понял. Норе не нужно было продолжать свои размышления — иначе она бы не выдержала такой груз тоски, и без того падавший на неё каждый вечер. Они лежали вдвоём и думали, казалось бы, об одном, однако так сказать было нельзя: их опыт и боль были настолько разными, что даже искреннее сочувствие никак бы не изменило ситуацию. Молчание не длилось час, даже не два — десяти минут им хватило, чтобы успокоить бури внутри себя. Вдруг Маккриди заговорил: — Не думай, что я не слушаю тебя. То, через что ты прошла… Никому не пожелаю такого, это ужасно больно, я знаю. И не думай, что я говорю так сопливо, чтобы создать иллюзию чувственного разговора, нет. Просто я правда считаю, что ты среди нас не просто так. Я бы всё отдал за то, чтобы тебе было легче, но я не бог или колдун, поэтому и выходит у меня скверно. Но знай, что ты — фантастическая девушка, сильная и талантливая, мудрая и, что мне нравится больше всего, — он начал улыбаться, — самая сексуальная во всём, чёрт возьми, мире. В этом и твой шарм — максимум положительного и приятного в одном сексуальном теле. Именно поэтому ты, Нора, наша надежда на спасение… По их лицам скользнула улыбка.