Лесное стрельбище

- Николай Васильевич, ну, где Вы там? В ответ раздалось лишь сдавленное сопение Гоголя, пытающегося выбраться из цепких объятий гигантской ёлки. Гуро поспешно скрыл улыбку: зрелище было то ещё. - Чего ради, скажите на милость, Вас понесло в эту еловую чащу? Вы ж не охотничья борзая, чтобы за белками гоняться! Жди Вас тут теперь полчаса… - Я думал сократить путь! – оправдывался Гоголь, отчаянно отбиваясь от колючей ветки. Однако ветка была настойчива и, как только Николай её отпустил, со свистом прилетела обратно – прямо в лицо. Гоголь зашипел от боли и рванулся вновь. Безрезультатно. - Давайте руку, - фыркнул Яков Петрович, сполна насладившись зрелищем. – Как ребёнок, ей-богу… Совместными усилиями Гоголь был наконец-то освобождён из колючего плена, отделавшись парой царапин. Гуро привёл его на огромную поляну, посреди которой торчало высоченное, почерневшее, давным-давно засохшее дерево, скрипевшее от малейшего дуновения ветра. - Ну, и зачем мы здесь? – потирая оцарапанную щёку, поинтересовался писатель. - Я, голубчик, задался целью научить Вас стрелять, - небрежно проронил Гуро, направляясь к дереву. - Что?! – удивлённо воскликнул Гоголь. – Зачем?! - Затем, что мы с Вами, Николай Васильевич, опасным делом занимаемся, нужно быть во всеоружии, - твёрдо ответствовал Яков Петрович, закрепляя на ветке бумажную мишень. - У меня же нет оружия! – Гоголь предпринял последнюю попытку уклониться от уроков стрельбы. Он никогда не любил оружия. И сам, по правде сказать, не знал, отчего такая неприязнь, но его всякий раз передёргивало, когда он видел какую-нибудь огнестрельную штуку в руках следователей. - Это не обсуждается, - в голосе Гуро проскользнула сталь, и Гоголь невольно поёжился. - Тем более, - уже мягче добавил Яков Петрович, оборачиваясь, - что у меня есть для вас пистолет. И, подойдя к Николаю, протянул небольшое, на вид словно игрушечное, оружие. - Берите. И снова сталь в голосе. Ну, что ж, деваться некуда. Гоголь нехотя взял. Пистолет оказался легче, чем он предполагал, но ствол был таким ледяным, что пальцы тут же свело от холода. Гуро заговорил короткими, рублеными фразами: - Подойдите поближе. Выставите правую ногу и плечо вперёд. Да, вот так. Не сутультесь, выпрямите спину. Так. Теперь поднимайте руку. Николай, старательно выполнявший все указания Гуро, послушно поднял руку. - Не торопитесь, прицельтесь хорошенько. Скорость – дело наживное, сейчас важна меткость. Палец лежал на спуске, но стрелять Гоголь не спешил, старательно прицеливаясь. Заледеневшие пальцы до боли впились в ребристую поверхность, рука дрожала с непривычки, и целик никак не мог сойтись с мушкой. - Не сжимайте Вы так рукоятку, здесь сила не нужна, - продолжал инструктировать Яков Петрович. – Не дёргайте рукой. - Я и… не дёргаю, - выдохнул Гоголь, изо всех сил впиваясь взглядом в качающийся перед ним прицел и силясь расслабить закоченевшие от холода пальцы. - Я-асно всё с Вами, - протянул Гуро и взял Николая одной рукой за плечо, а другой – за кисть. Под крепкой хваткой пистолет сразу перестал дрожать, Гоголь даже почувствовал себя увереннее и распрямил спину. - Вот так, - Николай не видел Якова Петровича, но почувствовал одобрительный кивок. – Уверенней. Теперь спускайте курок. Гоголь устремил взор на точку пересечения целика и мушки, и – о чудо! – они сошлись. Николай осторожно надавил на спусковой крючок. Грянул выстрел, рука непроизвольно дёрнулась вверх, жалко вздрогнула бумажная мишень, словно пыталась уйти от пули. - Неплохо, - Гуро разжал пальцы, и забывшийся от восторга Гоголь едва не уронил пистолет. – Теперь попробуйте сами. Он стрелял до самого вечера – упрямый и настойчивый Яков Петрович заявил, что они никуда не уйдут, пока Николай хотя бы раз самостоятельно не попадёт в мишень. Наконец, одна из пуль вошла в край бумаги. До центра было ещё далеко, но Гуро остался доволен. - Уже что-то, - одобрительно произнёс он. – Не замёрзли? - Немного. На самом деле, было совсем не «немного» - пальцы уже не сгибались от холода. Яков Петрович стянул с рук кожаные перчатки и протянул Гоголю. - Грейтесь, заслужили, - шутливо проговорил он, покровительственно похлопав Николая по плечу. - Спасибо. Уже темнело. До Диканьки было ещё идти и идти, и Гоголь подумал, что Яким снова будет ворчать, где это барин шлялся и что в лесу делать в такую темень; что надо бы извиниться перед Оксаной за свои слова о том, что у неё нет сердца; что ночью его опять будут мучать ужасные видения, без которых он уже не мыслит своей жизни. Всё это будет, но позже, а сейчас он просто шагает за широкой спиной Гуро, алое пальто которого словно светится в темноте, уверенный в том, что точно не заблудится.