Закон бумеранга

По заранее полученному приглашению Бахрушин остался на ночь. За завтраком снова присутствовали только он, Миша и бабушка. На полях своего сознания страж сделал пометку поинтересоваться, что с Семёном и почему он не выходит. По поводу Чижевского всё стало ясно, когда около девяти утра Бахрушин зашёл в библиотеку: на столе, затерянный среди книг, стоял небольшой поднос. В силу гостеприимности Елизаветы Николаевны на нём были и блины, и варенье, и не таявшее благодаря магии масло, и поджаренный хлеб, и мёд. Но Чижевский летал по библиотеке, сосредоточенный на старых книгах, и мало интересовался едой. Увидев стража, он сделал вид, что не удивился, и даже пожелал доброго утра, правда, не особо приветливо — в своей обычной манере. И снова они стали работать вместе. До обеда молча разобрали всего Гоголя. К часу Чижевский обратил внимание на поднос, но Бахрушин настоял на посещении столовой. Елизавета Николаевна была удивлена и польщена его присутствием, называла его Александром и интересовалась, как там книги. Чижевский отвечал односложно, ел мало, скованно чувствуя себя в одной комнате с Михаилом, хотя тот и не давал повода — вёл себя прилично, не подкалывал и не скалился — вероятно, боялся бабушку. Она рассказала, что сама не слишком любила литературу, а вот муж её покойный собирал эту библиотеку не один десяток лет. В память о нём она приходила туда, где он проводил огромную часть своей жизни, и тоже начала читать. Библиотекаря у них не было, любимые книги он не доверял никому. И после его смерти тысячи миров, заточённых в кожаные обложки, стояли невпопад, по одной лишь хозяину известной системе. И Чижевский сам предложил разобрать её, расставить по фамилиям и времени написания, составить каталоги. После обеда стали разбирать Лермонтова, и разговорились о его короткой жизни. Чижевский заявил, что он был человеком язвительным и неприятным, и что смерть на дуэли — его логичный исход. Бахрушин защищал поэта, уверенный, что он был человеком несчастным, потерянным, и потому оборонялся от мира грубостью. И неосторожно заметил, что Чижевский на него похож. Ожидал обиды или злобы, или даже смеха в ответ, но советник так растерялся из-за этого сравнения, что ничего, кроме саркастичного «Надеюсь, я не умру в двадцать шесть», выдать не смог. Страж закусил губу, сдерживая себя от вопроса, сколько же ему тогда лет. Он помнил, что в «Горгоне» писали года, кажется, три назад, что назначен новый советник, молодой, но гениальный. Но возраста он его вспомнить не мог. Выходные пролетели за разбором книг, длинными разговорами, спорами обо всём и ни о чём. Иногда они едва ли не ругались из-за магической политики разных стран, иногда беззлобно перекидывались возражениями с разных концов стеллажа. В понедельник Бахрушин обучал близнецов, обсуждал с Ларой документы, сам заполнял отчёты и всеми силами игнорировал насмешливые взгляды Миши и только им двоим понятные намёки. И среди дня он вдруг понял, что ждёт вечера, что хочет вернуться в библиотеку. Понял, что улыбается каким-то воспоминаниям из выходных и что… скучает. Когда эта мысль загорелась в голове ярким люмосом, Бахрушин едва не уронил подстаканник. Как быстро он успел привязаться к преступнику, который пытался устроить геноцид, не отказывается от этой идеи и вежлив с ним исключительно потому, что у него нет магии — и нет выбора? Ему стало страшно собственных чувств, и он отказался трансгрессировать в деревню вместе с Мишей, ссылаясь на отчёты. Тот поверил, потому что иных причин и быть не могло, ведь он видел, что начальник целый день мечтал оказаться снова в деревне. Пустая квартира пахла лекарствами. До сих пор. Бахрушин по-человечески открыл окно, чтобы проветрить комнату. На полу возле кровати валялась копия дневника о кристалле, и, когда он ставил её обратно на полку, заметил на деревянном полу маленькие пятна крови. Всё в квартире напоминало о Чижевском. Иногда уборка — единственная возможность успокоить нервы, отвлечься, да ещё и полезное что-то сделать. Когда в дверь постучали, Бахрушин был по уши в мыльной воде и поте, а квартира — вылизана с потолка до пола. Он заканчивал мыть окна и, слезая с подоконника, удивился, кого это принесло в такое время. — Господин начальник стражей, — кивнул Юсупов, стоя за порогом, — вы позволите? Если однокомнатная хрущёвка и смутила Верховного Чародея, то он и виду не подал, лишь спросил, отчего он без магии убирается, напомнил, что каждому сотруднику Ведомства положен домовой, но потом сам же вспомнил, что Бахрушин хочет познать жизнь немагов. — Я ненадолго, — сказал Феликс, отказываясь садиться, — встреча неофициальная. Искал вас на выходных, но вы были в отъезде… Лишь хотел узнать, как продвигаются поиски… сами знаете кого. Он ходил по небольшой комнате, разглядывал книжные полки, пока страж, соблюдая форму отчётности, объяснял, что поиски, к сожалению, результатов не дают. — Занятная вещица… — вдруг Юсупов остановился напротив рабочего стола, указал на полку над ним. — Артефакт? Бахрушин проследил за рукой Верховного, и что-то тяжёлое рухнуло из его груди в низ живота. Он говорил о лампе. Почему страж не спрятал её с самого начала? Что теперь говорить? Если Феликс почувствует магию, если потом это окажется уликой? — Мы отслеживаем трансгрессии Чижевского, — не дождавшись ответа, вдруг продолжил Верховный, — но даже если магия не пропала, то это не слишком полезно. Он знает все порядки, потому что сам их устанавливал, и умеет их обходить. После того, как Юсупов покинул квартиру, Бахрушину пришла в голову параноидальная мысль: Юсупов всё знает. Почему он заявился вечером к нему домой, а не днём, в кабинет? Почему опустил тему с лампой? «Искал вас на выходных…» Верховному больше заняться нечем в выходные? И если он искал, захотел бы — нашёл. Что ему мешало трансгрессировать в деревню, если Бахрушин понадобился ему так срочно? Паника, так тщательно гасимая долгой уборкой, вмиг захлестнула стража. Во вторник он поделился с Мишей своими подозрениями, и он тоже напрягся, потому что ему было что терять — Семён, хоть и с подкорректированной памятью, всё ещё был предателем. А узнай Феликс, что там прячется Чижевский, Елизавете Николаевне тоже достанется. Страх, чувство ускользающего контроля не отпускало стража вплоть до выходных. Писать в деревню было опасно — если Служба уже в курсе, то отслеживаются и голуби, и трансгрессия. За долгим разговором в пятницу днём он и Миша решили, что на этих выходных лучше остаться в Москве, пусть всё уляжется. Всю субботу они упорно работали. Дома, ближе к восьми вечера, Бахрушин не выдержал. Он выбрал самый сложный способ трансгрессии, который было тяжелее всего отследить. У ворот его приветливо встретил Кузя, взял пальто, предложил чай и проводил в библиотеку. Елизавета Николаевна сама вышла на крыльцо, укутавшись в большой вышитый платок. Убедившись, что с Мишей всё нормально, она кивнула сама себе — не иначе, как снова нагадала. Предложила чай и, видя смятение гостя, добавила: — Он всё равно спит. Всю неделю чуть ли не ночевал в библиотеке. Сегодня Тургенева разобрал и уснул прямо на кушетке. Пришлось переносить в комнату. Бахрушин выдохнул и согласился на чай.

***

В библиотеке без её нового повелителя было непривычно. Уже въевшаяся картина мечущегося между стопками и полками советника контрастировала с тихой темнотой. Бахрушин поскорее запустил люмос, чтобы создать хотя бы иллюзию жизни. Книг действительно стало меньше — Тургенев, хоть и не Толстой, но был весьма плодовит. Решив не терять времени даром — если быть точнее, он просто не хотел возвращаться домой, — страж начал разбирать пресловутого Достоевского. Он собрал со всех стеллажей имевшуюся критику о писателе, занёс в каталог и расставил по затронутым в ней произведениям. Он и не представлял, что о Фёдоре Михайловиче, сквибе, больном и несчастном, так часто и так много писали в магической среде. Пролистав несколько аннотаций, Бахрушин поразился: все как один утверждали, что он был несчастлив из-за своей немагической сущности, и что все его размышления о религии и смысле жизни — это лишь поиск альтернативного пути человека, родившегося без волшебных сил. Всё это наводило на определённые мысли. Что бы делал Бахрушин, если бы влечение Лары так удачно не подвернулось? В немагическом мире у него есть только служебная квартира — да и ту отобрали бы, зная наши законы. Достоевский был беден, жил за счёт женщин, жил в долг, но он умел писать. Что умел Бахрушин? Он был отличным стражем, умел обучать новобранцев, управлять подчинёнными, гасить возникшие ЧП. Но кто он без магии? Кто без магии Чижевский? Время близилось к полуночи. Оставаться дальше было просто неприлично, хотя Елизавета Николаевна с пониманием отнеслась к нему, заявившемуся так поздно, да ещё и без Миши. Нужно было возвращаться в Москву. Бахрушин погасил люмос, погружая библиотеку в слабый лунный свет. Торопливые шаги послышались за дверями, скрипнули петли. Чижевский, взлохмаченный и заспанный, в помятой форменной рубашке стража, которую он принёс в те выходные, замер на пороге. Едва проснулся, сразу прибежал. У Бахрушина внутри потеплело — не один он ждал встречи. — Уля сказала, ты был тут… Я думал, ты уже ушёл. На краю сознания стража мелькнула мысль, а спят ли домовые вообще. Он перевесил пальто на другую руку и еле сдержал улыбку: — Почти ушёл. Ты долго спишь. — Тебя не было всю неделю! — вдруг обвинил Чижевский. — Она, — он дёрнул головой куда-то вниз, указывая, очевидно, на хозяйскую спальню, — молчит, сама бесится и писать запретила. Где ты был? «Бог ты мой» — только и подумал страж и почувствовал, что тепло в его груди сменилось чужой тревогой — чем-то щемящим, клокочущим. Его напугало то, как эмоции Чижевского отражаются в нём самом. Напугало, ведь его чувства — совсем не то же самое, что испытывал в ответ Бахрушин. Советник волновался за него, но только лишь потому, что от него зависела его магия. Напоминание об этом резануло болью поверх. — Так, — начал он хрипло и судорожно вздохнул, — было нужно. — Останься сегодня, — требует Чижевский и делает к нему нервный и уверенный шаг. Эти эмоции тут же дублируются внутри у стража, и трепещущий Бахрушин не может — не хочет — ему отказать. Несмотря на кучу наложенных по пути заклинаний, произнесённых дрожащим шёпотом, заглушаемых нетерпеливыми поцелуями, Бахрушин понимал, что хозяйка дома всё равно узнает, что происходит в её доме. Или уже знает. В конце концов, она была хорошей провидицей.