Вот всё, что было внутри

Однажды мне станет важно вновь сказать себе главное о любви, Тогда я закрою глаза и вспомню: вот комната. Вот всё, что было внутри. [Ли-Янг Ли «Это место и все, что внутри» (в переводе HappyChena)]

***

      Малдер трахал Скалли, когда в комнату вошел Бинго, весь провонявший сексом, но зато с бесценным даром в виде отличнейших суши из «Токио Экспресс».       Я перевел взгляд с экранов на него – ненадолго, но этого хватило, чтобы заново осознать, как я ненавижу мажоров, которые живут на родительские деньги, носят рубашки с отложным воротничком на пуговицах в расцветках вроде «баклажан» или «шоколад» и корчат из себя шпионов. Боже. На этом ублюдке еще и голубые замшевые Hush Puppies в придачу.       – Ты опоздал, Бин-го, – сказал я ему, когда он вальяжно опустился на стул рядом со мной, активно источая в мою сторону свой сегодняшний уникальный аромат – букет из запахов васаби и eau du куннилингус.       – Соскучился по мне, Край-чек? – протянул он своим монотонным ленивым голосом, каким говорят те, кто богат и привык получать все на блюдечке с голубой каемочкой.       На экране Малдер всаживал член в Скалли с такой силой, что, кажется, мог бы порвать ее пополам. На ней были шпильки а ля femme fatale, а узкая юбка собралась в складку на поясе. Она цеплялась за его плечи с написанным на лице выражением невыносимого голода, пока он припечатывал ее к стене его прихожей. Дорогие брюки Малдера и трусы с какими-то мультяшными персонажами комом собрались вокруг его лодыжек. Выглядели (и звучали) эти двое так же хреново, как статисты из паршивой рекламы французских духов.       Бинго несколько минут с интересом пялился в монитор.       – «У меня есть ЛСД-э-э-э, – напел он. – Почему ж меня никто не тра-а-ахнет?» (1)       – Сегодня давай-ка обойдемся без «Угадай мелодию»? Завязывай с этим дерьмом! – гаркнул я. – Это важно. Перед нами настоящие, реальные доказательства.       – Доказательства чего, Крайчек? Полной абсурдности секса? Всепоглощающей страсти, которая существует между нашими бесстрашными героями? Того факта, что Большой Брат действительно за всеми следит?       Поскольку отец Бинго – высокопоставленный чиновник в Министерстве обороны, я подавил желание оказать человечеству услугу и всадить пулю прямо его в смазливую надменную рожу.       – Сегодня записываешь ты. – Я кинул ему толстую тетрадь с надписью «Малдер, Ф.: Ночь». Скошенный угол блокнота чиркнул его по подбородку. Я слащаво, с деланным радушием улыбнулся ему.       – И не забудь записать все. Позы. Продолжительность. Длительность и интенсивность оргазмов обоих участников. Любые отклонения от нормы и извращения, если таковые будут. Все тридцать три удовольствия.       – «В моей постели на рассвете она трепетала, как перерезанная вена» (2), – пропел Бинго. Что-то холодное, роднящее его с рептилией, блеснуло у него глазах.       Я вгрызся в ролл с желтохвостом – настолько свежим, что он буквально источал вкус соленой воды и шум морских волн. Вот истинная причина, по которой я до сих пор не нанес Бинго никаких увечий, – у него безупречный вкус в еде.       В беспощадно четком черно-белом взоре камер наблюдения – самой лучшей, какую только можно купить на нечестно добытые деньги, Малдер и Скалли по очереди кончили, тщательно пригладили одежду и оставшуюся часть вечера чинно заполняли отчеты о расходах.

***

      Однажды нам довелось увидеть, как Скалли отсасывает Малдеру.       Они сидели рядом в монохромном полумраке квартиры Малдера и смотрели, как Джон Кьюсак имеет Аннетт Беннинг (весьма обнаженную Аннетт Беннинг) в «Кидалах».       – Кто сексуальнее, Крайчек? Аннетт Беннинг или Анжелика Хьюстон? – с заговорщическим видом шепнул Бинго, наклоняясь ко мне. Даже в темноте этой квартиры, похожей на опиумный притон, я смог разглядеть его зрачки – два огромных черных озера, как у человека, который основательно накурился.       Я тоже наклонился поближе, прямо к его уху. Он вздрогнул.       – Повторю еще раз, Бинго. – Мой голос звучал абсолютно спокойно. – Ты здесь для того, чтобы смотреть и записывать. Будешь отвлекаться – пропустишь что-нибудь, что позже может оказаться важным. Не открывай рот, когда не надо.       Малдер на экране выдал дерьмовую шутку насчет того, что обычно не смотрит эту сцену в компании дам. В ответ на это Скалли изобразила каменное лицо, сделав нехитрый выбор из своего небогатого репертуара, состоящего из двух выражений – собственно «каменное лицо» и «не такое каменное лицо». Но, когда Малдер вернулся к просмотру фильма, оно мгновенно изменилось, как меняется рельеф земли, агонизирующей после землетрясения. Скалли соскользнула на пол и напряженно посмотрела на него. А потом медленно, словно раскаленный добела метеор, пойманный в ловушку неотвратимым притяжением красного гиганта, наклонилась к нему, взяла его член в рот и принялась обсасывать и облизывать его с отчаянным, почти голодным желанием. Она не отрывала взгляда от его лица, пока сглатывала сперму после, должно быть, самого долгого оргазма на свете. Проглотив и слизав все до последней капли, она так и осталась сидеть на полу до конца фильма, положив голову Малдеру на колени. Ее лицо было скрыто от камеры рыжей пеленой волос.       Когда он взъерошил пальцами ее ослепительно-яркую копну, его рука дрожала.

***

      – Что тебе больше нравится – «делать минет» или «заниматься оральным сексом»? – спросил Бинго под аккомпанемент сдавленных животных криков Скалли, ознаменовавших приближение оргазма.       У меня с языка едва не сорвалось «Мне не нравится ни то, ни другое, козел», когда я сообразил, что он интересовался общепринятыми терминами, а не моей биографией.       – Это же ты учился в Андовере и Гарварде, Бинго, – сказал я, блестяще имитируя акцент типичного выродка из высшего класса.       Он оторвался от отчета и посмотрел на меня своими пронзительно-голубыми глазами.       – Да, но, видимо, пропустил то занятие, когда нам объясняли фразеологическую сочетаемость слова «минет», Крайчек. – Он произнес мое имя нараспев – медленно, томно и похотливо. Его широкий рот искривился в хищной ухмылке. – Мне всегда лучше удавались практические уроки.       – Здесь не раздают награды за лучшие формулировки. Просто запиши факты.       – «Заниматься оральным сексом» – это как-то слишком по-медицински. – Бинго ритмично постучал кончиком ручки по своим идеальным белоснежным зубам. – Честное слово, английский слишком ограниченный язык в плане словаря секса. У нас в распоряжении всего восемь псевдонаучных терминов или вульгарный сленг. «Малыш, я хочу сделать тебе минет». Или «Малыш, я хочу заняться с тобой оральным сексом». Лично меня не заводит ни то, ни другое. А тебя, Крайчек?       На экране Скалли застонала – хрипло и прерывисто.       – Как думаешь, у них правда такой шикарный секс? Или она переигрывает? – Бинго уставился на ближайший к нему экран со странным выражением лица.       Скалли издала еще один гортанный стон, регистром ниже, и на мгновение…       Мне снова двадцать четыре, и я пытаюсь рассказать Мие, что ее тело – мое пристанище, что ощущение ее губ на моих – словно долгожданное возвращение домой, что быть внутри нее – это высшая ступень счастья, но то, что я говорю в итоге, – лишь набор пошлых банальностей, да и как мне объяснить кому-либо, даже ей самой, то, что кажется мне сдвигом тектонических плит, и я могу только показать ей, прижимать губы к ложбинке между ее животом и лобком и шептать: «это особенный поцелуй», а она, запустив пальцы мне в волосы, слегка царапает мою кожу, и смеется, смеется…       – Сомневаюсь, что можно судить об этом со стороны, – сказал я, и голос мой прозвучал подозрительно напряженно. Бинго отвернулся, но я успел заметить проблеск странного удовлетворения в его глазах.       Интересно, что за правду я только что ненароком выдал. И кому.       – Ну вот, теперь все счастливы и довольны, – сказал Бинго, когда Малдер издал долгий хриплый крик. – Думаешь, у них любо-о-овь? – спросил Бинго, растягивая последнее слово, как будто это кульминация какой-то только нам двоим понятной шутки.       Слегка покачиваясь на водяной кровати, Малдер и Скалли просто лежали рядом, прикидываясь спящими в отсутствие тех первобытных желаний, что лишь ненадолго успели выйти наружу, а теперь снова скрылись. Рука Скалли едва заметно дернулась. Мирное посапывание Малдера прерывалось характерными вздохами. Их разделял всего дюйм пустого пространства.

***

      14.04-21.04       М. и С. вступают в сексуальную связь 5 раз. С. делает минет 4 раза. М. делает куннилингус 5 раз. Соитие: 3 раза сзади. 1 раз С. сверху. 1 раз М. сверху. С. не остается на ночь. М. никогда ни о чем не спрашивает.

***

      Женщина, чей силуэт был так красиво очерчен мягким светом в окне кофейни, оторвалась от чтения и посмотрела на меня.       Вечер у Малдера выдался тихим. Поэтому в знак доверия к его способностям я оставил Бинго одного на остаток смены. У меня не было сомнений, что, если бы я вернулся обратно в квартиру, то застал бы его за чем-нибудь непотребным. Умение попадаться in flagrante delicto (3) было у него в крови.       Я вышел на улицу из нашего наблюдательного пункта (если это можно так назвать) и окунулся во влажный, потяжелевший от дождя воздух. Двое молодых людей студенческого возраста, прислонившись к парковочному автомату, страстно тискали друг друга. Вдалеке гудели машины. «Там, где чисто, светло» (4) – чудесная маленькая кофейня через дорогу, которую так горячо рекомендовал Бинго, – прямо-таки манила и манила к себе своим хипстерским шармом.       Пока я мысленно перечислял тысячу причин, по которым «Все или ничего» – идиотское название для латте, женщина, сидящая в одиночестве за столиком у окна, положила книгу и печально посмотрела на меня. На фоне плоских черно-белых изображений Малдера и Скалли она предстала передо мной во всем великолепии «Техниколора» (5). Волосы глубокого черного цвета, переливающиеся на свету. Рубашка богатого оттенка коричневого: верхние пуговицы были расстегнуты, и, когда женщина двигалась, я видел край черного бюстгальтера и полоску белой кожи. Сливовые губы. Темные, подернутые поволокой глаза. Она сидела так, как обычно сидят долговязые подростки до того, как дорастут до своих конечностей: неудобно скрючившись и пытаясь уместить свои длинные ноги под столиком. Но, учитывая легкую полноту, которую не могла скрыть даже ее мешковатая одежда, эффект получался прямо противоположным. Пышная грудь и бедра выдавали страсть и игривость. Кокетливый наклон головы и изгиб шеи излучали неловкость, но в то же время – готовность. На таком кадре камера задержалась бы навечно.       Она глядела на меня, и всего на секунду я подумал о том, что мог бы войти в эту кофейню, сесть за соседний столик и заказать латте «Все или ничего». Она бы улыбнулась, увидев, что я изобразил пальцами кавычки по обе стороны от этого дурацкого названия, когда диктовал заказ официанту. Я бы знал, что она пришла в «Там, где чисто, светло» из соображений удобства, а не из-за атмосферы этого места. Мне бы принесли мой кофе, а она украдкой покосилась бы на меня. Я бы улыбнулся, на мгновение опустил голову, а потом снова поднял на нее взгляд. Она бы назвала мне свое имя, а я бы пересел за ее столик и в конечном итоге выяснил бы, что эта крохотная ямка в основании ее шеи на вкус – действительно как солено-сладкая слива.       Прошли годы с тех пор, как я смотрел на кого-то просто ради удовольствия смотреть. Четыре года – с тех пор, как кто-то прикасался ко мне. И слишком много лет – с тех пор, как кто-то прикасался ко мне по собственному желанию.       Ночной бриз принес с собой первые капли холодного весеннего дождя. Женщина снова уткнулась в книгу. Потом резким, нетерпеливым жестом поднесла руку к лицу и посмотрела на часы. Я отвернулся. Она из другого мира. Оттуда, где люди надевают черное, чтобы обозначить желание вести серьезные разговоры о Рильке, а не отправиться на секретную спецоперацию.

***

      После двухдневного отсутствия блудный сын вернулся помятым, небритым и с красными глазами. В комнате повисло тяжелое молчание. Он сел рядом со мной и снял куртку. Подкладку покрывали засохшие красно-бурые пятна.       – До сих пор чувствую запах, – сказал он, закуривая. Его руки тряслись так сильно, что ему с трудом удалось поднести к сигарете зажигалку. – Прошло два дня, а я до сих пор чувствую запах.       Я отсалютовал ему пустой стопкой.       – Добро пожаловать в клуб, Бинго.       Он ничего не ответил. Только сидел с тлеющей сигаретой в руках и невидящим взглядом смотрел на экран.       Я ничем не мог ему помочь, даже если бы хотел. Время от времени я до сих пор видел сны – настолько яркие, что, проснувшись, не мог поверить, что спал. Я видел тело, безвольно падающее на землю, как марионетка, отрезанная от своих нитей. Я ощущал внезапный резкий запах пороха и железа – без всякого сомнения, запах крови. Джек Холден, лучший друг отца моего сокурсника и соседа по комнате, тот самый человек, что оценивающе смотрел на меня давным-давно, в частном доме в Вашингтоне, на ужине в честь Дня благодарения, когда я чувствовал себя таким глупым, неловким и несчастным, сжал мое плечо и усадил меня в свою в машину. Он с улыбкой предложил мне сигару. Ту же самую улыбку, словно говорящую: «Это только между нами», он когда-то использовал, чтобы развязать мне язык, когда нашел меня в кабинете отца моего соседа Райана, где я прятался от мужчин в деловых костюмах и женщин с острым взглядом, которые вежливо и отстраненно улыбались мне.       – Я знал, что не ошибаюсь на твой счет, Алекс, – сказал он мне, и я ощутил странный первобытный страх, как будто сорвался с высоты и камнем летел вниз. Спрятанный под рубашку пистолет казался тяжелым и теплым. Прекрасный поцелуй металла с кожей.       – Ты далеко пойдешь, – сказал Джек, и я с готовностью схватил протянутое мне предательское яблоко, напичканное спрятанными внутри обещаниями, словно лезвиями бритвы, и не раздумывая откусил щедрый кусок. Прошли годы, прежде чем я перестал пересчитывать полученные увечья.       – Когда это кончится? – Бинго отстраненно наблюдал, как Малдер тушит небольшой пожар на кухне. Мистер Охотник за Истиной поставил кастрюлю супа на плиту три часа назад, а потом забыл обо всем на свете, погрузившись в очередное дело.       Только вид трясущихся рук Бинго заставил меня хоть что-то ответить. Это и плохо скрытая наивная мольба в его отрешенном взгляде. Я налил остатки бурбона в чистый стакан и протянул его Бинго. Он разлил половину, пока пытался донести стакан до рта.       – Это не кончится, – сказал я ему, медленно выговаривая каждое слово. – Если слишком часто прокручивать такие вещи в памяти, воспоминания будут такими же свежими, как в тот день, когда это случилось. Поэтому со временем просто прекращаешь все время думать. Опять начинаешь есть, спать, делать все то же, что обычно, и, если тебе повезет, то вскоре это превратится лишь в незначительный эпизод. Одно из тысяч событий прошлого.       – Херня, – выплюнул Бинго. Он внезапно завелся. Его колено резко подскакивало и опускалось, нога стучала по полу, как отбойный молоток. – Херня, и ты это знаешь.       – Может быть, – сказал я. – Я рассказываю, как было у меня.       – Твою мать, я не смогу это повторить. Никогда. – Бинго весь напрягся.       – Возможно, тебе и не придется. – Я наблюдал за его плечом. Если он собирался сделать какую-нибудь глупость, оно бы его выдало.       – Я не ты, – сказал он и начал беззвучно плакать.       – Нет, – согласился я, глядя, как его слезы капают на стол.       Мы сидели в тишине и смотрели, как Скалли помогает Малдеру убираться на кухне. Она улыбнулась, когда он обнял ее сзади, и они принялись вместе отмывать плиту.       – Что мне делать? – полушепотом спросил Бинго.       Малдер и Скалли уже были в его спальне и застенчиво глядели друг на друга. Малдер взял ее за подбородок и притянул к себе. Она подняла голову, а он оставил цепочку поцелуев на ее переносице.       Я не смотрел на Бинго. Я смотрел на экран.       – Ты должен сохранить какую-то часть себя.

***

      Вот то, что так и не вошло в финальный отчет:       Скалли закрыла глаза, когда губы Малдера наконец коснулись ее рта.       …Миа запрокидывает голову, и я целую чувствительное местечко между ее шеей и подбородком…       Отстранившись, они начали медленно раздевать друг друга. Скалли расстегнула рубашку Малдера. Малдер помог Скалли стянуть через голову свитер. Они то и дело останавливались, чтобы оставить поцелуй на обнаженной лопатке, на груди, на животе.       …Миа стягивает тесные джинсы с моих бедер, а я, дрожа, сажусь на кровать, ее темные мягкие волосы щекочут мое бедро, она оставляет поцелуй на моем колене…       Малдер расстегнул юбку Скалли, и та упала к ее ногам. Она шагнула в его объятия, и оба, смеясь, вместе рухнули на кровать. Они лежали на боку, повернувшись друг к другу, не спеша очерчивая кончиками пальцев контуры тел. Малдер положил руку ей на талию. Скалли нежно провела ладонью по его груди.       …Я лежу и смотрю, как спит Миа, мысленно прочерчивая карту ее тела, пытаясь запомнить мягкую округлость груди, и резкий выступ плеча, и плавный излом бедер и ног, и я не выдерживаю, я протягиваю руку, чтобы коснуться ее, она просыпается, глядит на меня широко открытыми глазами, а потом так же, как и я, заучивает рельеф моего тела – губами и языком…       Скалли изогнулась в экстазе.       …Мы с Мией лежим рядом, наши тела переплетены, наши вздохи превращаются в стоны, я вижу нас в зеркале, мы выглядим, как две половинки кулона в какой-нибудь сказке, две части целого, идеально подходящие друг другу, которые можно разделить только высшей силой, требующей жертвы более беспощадной, чем плоть и кровь…       Малдер обхватил Скалли за талию, а она, удовлетворенно вздохнув, легла на него.       …Миа всегда издавала этот звук, когда кончала, – похожий на краткий всхлип или усмешку, и даже сейчас, когда я слышу женский смех, я вспоминаю тепло, и влажность, и нежную гладкую кожу, и мягкий прогиб ее поясницы…       Малдер и Скалли обнялись и заснули.       …Миа раскидывает руки во сне, а я одеваюсь в сумраке рассвета, завершившего нашу последнюю ночь вместе, я касаюсь губами кончика ее пальца, и она издает похожий на шелест вздох, когда я закрываю за собой дверь…