Еще сотня шансов

В Хранилище Путника вьется мягкая фиолетовая дымка и шепот забытых голосов трепещет на грани слышимости. Кожу покалывает электричеством. Когда Рис хочет почесать дернувшуюся бровь, он не сразу вспоминает, где его лицо. В Хранилище Путника "где?" не должно становиться вопросом. Но Рис все равно спрашивает, когда до него вдруг доходит: он растворяется в фиолетовом сумраке. — Фиона? Куда ты подевалась? Даже эхо не отвечает. Оси времени и пространства скручиваются вокруг него, взгляд плавает. — Где? — Где? — Когда? — ... "Чего ты хочешь?" Одно желание. Один незабытый ночной кошмар. Одно "что если?". Один — он один. Рис блуждает в песках: безжалостно палит солнце, иссушенные кустарники понуро склоняют голову к земле, как будто он — их повелитель. Но за этим почтением — лишь безмерная усталость. Раскаленный шар не сходит с небосвода — ночью по пустыне рыщут страшные твари, но ночь не наступает. Златоокий Гелиос присматривает за своими питомцами. На горизонте намечаются черные очертания пирамиды: маленький темный треугольник разрастается, разверзает пасть и заглатывает его с потрохами. Длинные, наклонные коридоры, тысяча входов и ни одного выхода — Рис заблудился в тот момент, когда тьма сомкнулась за его спиной, но ему ведь не впервой. Он продвигается по склепу, скользя по гладкому камню, едва держится на ногах. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Отсветы фонарика из бионической руки пляшут по стенам, выхватывая рельефы и росписи. Спустя вечность Рис находит погребальный склеп. Внутри — двое: живой и мертвый, не-Джек и мистер У-меня-дыра-в-груди-но-я-все-равно-нашел-способ-испортить-тебе-жизнь. Рис приходит в тот самый момент, когда не-Джек изымает из разверстой груди холодно поблескивающее человеческое сердце, взвешивает его в ладони и помещает обратно. Заполненные сосуды неподвижно стоят рядком. — Могло бы быть и почернее, — говорит Рис, и не-Джек вздрагивает. — А ты еще что за фрукт? — Красавчик Джек, — отвечает не-Джек, и оба морщатся от терпкого привкуса лжи. — Не заливай мне тут, — говорит Рис, пока не-Джек сосредоточенно засыпает лишенное органов тело солью. — Ты что, один из его двойников? Не-Джек смотрит почти грустно. На его лице — ни маски, ни шрама, впечатанного в лицо, скрывшееся под слоем белых крупинок. — Больше нет. Я — просто имя. Кто-то же должен быть Красавчиком Джеком, пока его нет. Имя, знаешь ли, иногда поважнее тела. Тело умирает, но имя помнят. Вот почему наши узы нерасторжимы. К сожалению, — он наклоняется и берет в руки тяжелый кувшин с водой. Замирает. — Выходит, это ты его двойник. Рис хочет возмутиться. Ткнуть пальцем в укрытый пеленой труп и ядовито предложить сыграть в "найди десять отличий". Не-Джек как раз принимается обмывать тело, начиная с лица. Рис смотрит в пустые разноцветные глаза человека, угробившего сотни жизней во имя своих амбиций и нелепых детских обид. Того, кто не останавливался ни перед чем, потому что верил: он — особенный, он заслуживает большего, он, он, он: смекалистый, харизматичный, изобретательный, остроумный — слепой, эгоистичный, осознавший цену победы лишь когда под ногами осел прах и пепел... А потом отводит взгляд от своего отражения в тяжелом золотом амулете на шее не-Джека и смотрит, как бренную оболочку несовершенного героя пеленают просмоленными льняными бинтами и заворачивают в полотно. Не-Джек подхватывает сверток на руки и бережно укладывает в огромный саркофаг из красного гранита. Следом отправляется потрепанная книжица. Настоящие книги? В их-то время? — Эй, — окликает Рис не-Джека, опустившего тяжелую крышку саркофага и теперь явно собравшегося на выход. — А мне что делать? Не-Джек лишь пожимает плечами. — Почему ты спрашиваешь меня? В одиночестве Рис опускается на колени у саркофага. Сзади, за его спиной, скапливается что-то тяжелое и знакомое. — Нет, — качает головой Рис, прежде чем эфирное нечто заговорит со знакомой глитчевой хрипцой. — Я искал не это. Он искал другую дорогу. Она должна существовать, ведь он — в Хранилище Путника, на перекрестке всех существующих путей. Еще одна дорога. Еще один шанс. И Риса несет, несет сквозь время и пространство. И вот он стоит на пятачке жухлой травы. Жарит солнце, нос щекочет запах скажьего дерьма. Рис опускает глаза: на свои палки-ноги, торчащие из коротких шорт, на руки — настоящие, здоровые, с по-детски хрупкими запястьями. Все правильно и неправильно, но туман в голове скрадывает вопрос "почему?". Рис видит мальчишку: смуглого, щуплого, с непослушными темными вихрами и разбитыми коленками. На руках — синяки, на шее — ожерелье кровоподтеков в форме женских рук. Мальчишка буравит его недоверчивым взглядом, но в то же время — с какой-то затаенной надеждой. — Я Джон, — представляется он хмуро, когда становится ясно, что Рис инициативу не проявит. — А ты еще что за фрукт? — Я Рис, — он неуверенно улыбается и не сразу признает в тонком голоске — свой. — Эм... Мои родители только-только переехали на Пандору. Так что тут теперь... мой дом? Джон сгибается в приступе сухого, не-детски желчного смеха. — Ха, ну хреново тебе, — хрипит он. — Это место — настоящая помойка. Но я тебе все равно все тут покажу. Просто чтоб ты понял, в какой жопе оказался. — В и х р ь — — Будет больно, — предупреждает Джон. Рису сложно не закатить глаза. — Так же больно, как когда твою руку отгрызает скаг, или чуток похуже? — Пасть захлопни. Имей в виду, я тебя предупредил. Протез, собранный из подручных средств, — неуклюжий и громоздкий, но когда вы — два подростка-нищеброда на забытой богами планете, на лучшее рассчитывать не приходится. Нервы вопят, непонимающий ничего мозг шлет всему телу сигналы тревоги. Искусственная кисть судорожно дергается, как перевернувшийся на спинку паук, которого стряхнули с паутины. Он и забыл, как это больно. — Рис? — встревоженно зовет Джон. Его голос доносится откуда-то издалека. — В норме, — выдыхает Рис сквозь стиснутые зубы. — Я в норме. — В и х р ь — — Мы выбрались, — шепчет Джон, и его глаза сияют как звезды. — Мы сваливаем из этой жопной дыры. — Эй, не обольщайся раньше времени. Гиперион может оказаться еще большей жопной дырой. — Заткнись, Рис, вечно ты все портишь, — он прищелкивает языком. Во взгляде — ни следа сомнений. Молод, уверен, полон энергии и амбиций. Джон-идеалист. Джон-будущий герой. Джон-Джек. — В и х р ь — — Я ж его, мразь такую, грохну, — рычит Джон сквозь стиснутые зубы. — Задушу как котенка. Могилой бабки клянусь, которой еще нет, но на которой я тоже еще попляшу, что в один прекрасный день я задушу Гарольда сраного Тэсситера! — Эй, потише, — бесполезная попытка охладить пыл такая бесполезная. — Успокойся. Будет плохо, если нас услышат. Он щелкает зубами. — Да срать я... — Нет, Джон, послушай... — НЕ ЗОВИ МЕНЯ ДЖОНОМ! Рис и забыл, какая опаляющая у него ярость. Человек напротив дышит тяжело, рвано. Лицо искажено гневом — оскал украшает маску дикого зверя, готового наброситься и рвать в клочья. Рис непроизвольно отшатывается. Дикий зверь сглатывает и медленно возвращается к человеческому облику. Мелькает даже раскаяние. — Рис, я... — Все нормально, — быстро говорит Рис. — Пошли, Джек, у нас еще куча работы. — В и х р ь — Джек влюблен и счастлив, бесконечно и беспечно, и не видит ничего вокруг себя. У Риса от его вида болезненно щемит в груди, но он улыбается — когда слушает влюбленный лепет, когда на нем тренируют признания, когда зовут быть шафером... На свадьбе Джек светится, счастье распирает его изнутри, как огромный воздушный шар. Спрячьте все иголки, иначе взрыв будет громким, до разорванных перепонок и геноцида планет. Рис вспоминает нервного мальчишку с жестким взглядом: и кто мог подумать, что он станет таким — счастливым мужем, будущим любящим отцом? (Еще он вспоминает... И кто мог подумать, что он был таким...) — В и х р ь — Маленькая Ангел — чудо. А у чудес всегда есть обратная сторона. — В и х р ь — Джек потерян — он рвет на себе волосы, ходит по комнате, с ревом круша стаканы, статуэтки, передатчики, мониторы, стулья... А потом падает на единственный оставшийся, словно в теле не осталось костей, и сидит, сидит, сидит... Рис кладет руку ему на плечо. Джек не сбрасывает. Запрокидывает голову: глаза красные, искусанные губы кровоточат. — Я должен что-то сделать, — говорит он хрипло. В зрачках просверливается бездна. Рис пытается тянуть его назад, но скорее обе руки выскочат из плечевых суставов, чем разверзшаяся бездна закроется. Джек должен что-то сделать. Но не это. Не это. — Она твоя дочь. — Она убила свою мать. — Она твоя дочь. — Она чудовище. Но я люблю ее и защищу любой ценой. Это для ее же блага. Прямо как с Пандорой: начисто стерта грань между "это для ее же блага" и "использовать в своих целях". — В и х р ь — Последняя попытка остаться героем перечеркнута, как лицо. От былого — один шрам. — Я видел будущее, — говорит Джек, закрыв глаза, зрячий и незрячий. — Да, — говорит Рис. — Я тоже. Они не спрашивают. — В и х р ь — — Он был твоим другом. — Ага, — без выражения соглашается Джек. — Друзья предают. Вопрос только в том, кто первый. Рис понимает, почему ушла Ниша. — В и х р ь — Ангел мертва. Рис знал дочь Джека всю ее жизнь и не знал никогда. В груди — пусто, хотя концовка книги известна заранее. Чем меньше страниц, тем меньше шансов что-то изменить. Джек отнимает ладони от лица — его глаза сухие, а зрачки бездонны уже много лет. — Ее больше нет, — говорит он глухо. — У меня теперь осталось только одно. Рис сжимает его руку. Секунду Джек озадаченно смотрит, затем досадливо отмахивается. — Моя миссия. — В и х р ь — — Не ходи, — просто говорит Рис. — Ты умрешь. — Герои не умирают, — но они оба знают, что это — ложь. Джека надо остановить любой ценой. Даже если придется отстрелить ему ноги. Но когда Рис только тянется за оружием, ему в лоб уже упирается прохладное дуло пистолета. — А я все гадал — когда? Уже прям заждался, — насмешка только в голосе, во взгляде нет и намека на улыбку. — Кто первый, а, Рис? Смерть: она шла с ними бок о бок так давно, что начисто утратила пугающий шарм. Джек не стреляет. — Выметайся отсюда, и чтобы больше я тебя не видел. Первое и последнее предупреждение. — В и х р ь — И Джек больше никогда его не видит: мертвые глаза незряче уставились в небо — густой смог, кричащие ракки. А потом мир осыпается пеплом. Он проиграл — снова. Может, предрешено? Рис хочет попробовать еще раз, но вокруг одна тьма. Медленно вспыхивают фиолетовые всполохи. Мертвая маска у его ног вдруг оживает. — Где я? — Джек садится. Голос — несмазанные шестеренки, как у коротящего ИИ. — Нигде и везде одновременно? — а какой ответ можно дать в Хранилище Путника на подобный вопрос? Зрячий глаз Джека медленно фокусируется на нем. Ни проблеска узнавания. — А ты еще что за фрукт? — Фрукт, который явно знает тебя получше, чем ты его. Между бровей пролегает болезненно знакомая морщинка. — Так, парниша, ты начинаешь меня бесить. И спроси кого угодно — "выбесить Красавчика Джека" это обычно последнее, что люди успевают сделать в жизни. А раз уж мы тут ведем светские беседы, потрудись заодно объяснить, почему по ощущениям у меня дыра в груди, — Джек ощупывает туловище, но, похоже, обошлось даже без сломанных ребер. И сердце — не такое черное, как можно было ожидать, — все еще на месте. — Говорят, такое бывает, когда Искатели Хранилища палят в тебя из всех пушек. — О, да ты у нас умник, я погляжу, — Джек щурится. — Странно, почему-то мне до сих пор не хочется тебя убить. Моего терпения обычно так надолго не хватает. — Меня зовут Рис, — говорит Рис негромко и протягивает руку. — И я открыл Хранилище Путника. Если и эта ачивка не поможет нам не наступить на те же грабли в третий-десятый-сотый раз... Ну, я уже не знаю. Прошлое не изменить. Насчет будущего Рис согласен поспорить.