Sinner in Me

«If I could just hide The sinner inside And keep him denied»

И как жизнь привела его в Церковь? Он никогда не был святым, никогда не был даже целомудренным, но после того, как жизнь его отсчитала две трети, он стал отцом в храме Святой Марии, периодически обучая детишек и юных послушников. Стать совершенно другим человеком и очиститься от грехов — вот та цель, которую он преследовал, когда шел сюда. Его поглотили не только похоть, гордыня и гнев — он почти стал рабом Золотого Тельца, посвятив жизнь заработку и продвижению бизнеса. Тот еще грех, но это не самое ужасное. Вся проблема в том, что он все еще не считал это зазорным. Тони уже долго молится Богу, читает и изучает Писания, но добиться от Небес вразумительного ответа все еще не может. И это пугает, заставляет усомниться в Вере, бросить это все. Мысли греховны, и Старку тяжело от того, что он держит все внутри. Так жить нельзя. Каждый вечер, когда церковь пустеет, он приходит к исповедальне, садится в узкую темную комнатушку и читает исповедь, беседует с Богом, раз за разом задавая ему вопросы и желая найти ответ в каждом знаке свыше, который он видит в своей повседневной жизни. Тони внимательно подмечал все эти символы, которые выбиваются из общего темпа жизни: от этого он обратился почти в параноика, принимавшего любой звук за намек. Столь долго прослужив в церкви, Тони все еще оставался потерянной овцой. Он не позволял никому подслушивать свои исповеди, выгоняя из коридоров всех и каждого, кто мог заметить или подслушать. Только убедившись, что он наедине с Небесами, Тони начинал очередной ритуал, и с каждым разом падал все глубже в бездну неизвестности, потерянности, сомнения. Он просто не находил себе покоя. В один из таких вечеров Старк был слишком увлечен подготовкой своей речи перед Богом, так что не заметил шуршания чужой рясы прямо внутри исповедальни. Он вошел внутрь, со стороны прихожанина, и начал скупо и твердо:  — Здравствуй, Мария, Матерь Божия. Я, раб твой, вновь пришел высказать тебе все, что думаю, — он шумно вздохнул, поправляя собравшуюся на коленях ткань. — Иногда мне кажется, что я грешу и по сей день, хотя не совершаю ничего против Писания. Все еще чувствую груз за то, что сделал. Иногда мне снится моя «прошлая жизнь»: разврат, горделивость, самоуверенность… Все это съедает меня изнутри. И я не понимаю, почему не могу отпустить. Скажи мне, Мария, моя вера недостаточно крепка? Или же мои грехи искупить просто невозможно, поэтому я мучаюсь в собственных терзаниях? Тихий кашель. Тони вскинулся, встрепенулся, тут же затыкаясь и не зная, что делать: возмущенно врываться во вторую кабину исповедальни или продолжать нервничать, перебирая все, что уже успел наговорить. Сосредоточиться. В первую очередь нужно сосредоточиться. Дверца со стороны Тони отворилась, и на лицо упал свет, неприятно обжигая сетчатку, привыкшую к полумраку. Перед ним стоял послушник Паркер — один из самых усердных, неловких и доверчивых на опыте Старка. Тони видел в юном Питере тот самый идеал священнослужителя, который, пожалуй, никогда не получится из него самого. И это была такая парадоксальная встреча, что он снова начал думать о знаках свыше.  — П-простите, я подслушал, — торопливо начал оправдываться Питер, нервно сминая руками полы рясы. — Я… Я просто слушал одного прихожанина до вас. И случайно уснул. А когда проснулся, то увидел, как вы заходите. Мне очень не хотелось, чтобы вы злились, и я решил… Остаться. Мне всегда было интересно, что вы говорите, и я… В общем, — юноша говорил торопливо, перескакивая с одной темы на другую. Тони едва поспевал за скоростью его мысли, но именно она постепенно сбрасывала тяжелый гнев с его уставших плеч. Старк поджал губы, не зная, как дальше быть. Он вдруг стиснул зубы и, шумно выдохнув, ответил:  — Может, в таком случае, продолжим наш диалог? — таких слов не ожидали они оба, тут же встретившись друг с другом крайне удивленными взглядами.  — Ох, — Паркер, все же, выглядел куда более ошеломленным. — Х-хорошо, отец Энтони. И он вновь прикрыл дверцу. Тони слышал, как его ноги сбивчиво шагали обратно в кабинку. Речь пошла заметно легче. По какой-то неведомой даже Тони причине слова лились из него сами собой, выскальзывали, стоило приоткрыться его губам. Он выкладывал все: и про свою богатую половую жизнь, и про стремление к успеху, и про производство оружия, и даже про беспочвенную гордость. Хотя в последнем он все еще сомневался, тихо-тихо упоминая, что пытался завернуться в маску, как в спасительную оболочку, призванную защитить от самоуверенных выскочек, которых нужно ставить на место с самого начала. Питер молчал, хотя следы его присутствия стали куда заметнее; шорохи рясы, вздохи и редкие «угу» создавали эффект некоей беседы, которую Тони с энтузиазмом поддерживал. Смена ролей казалась забавной: ведь это обычно Питер возбужденно что-то рассказывал, делился впечатлениями, сыпал вопросами, пока Тони терпеливо молчал, поспевая за темпом мальчишки и отвечая лишь тогда, когда между ними возникала пауза.  — Это все, что я хотел сказать, — закончил, наконец, Старк, чувствуя, как по щекам лупила прохлада. Он еще никогда не плакал во время исповеди. Дверь из кабинок раскрылась почти одномоментно, и взгляды снова пересеклись; но на этот раз не такие взбудораженные — спокойные, наполненные какой-то неведомой уверенностью.  — Отец Энтони. Мне тоже нужно вам кое-что сказать, — тишину прервал Питер, и Тони чувствовал, как напряглась вся его фигура.  — Говори. Если хочешь, мы можем… — Тони обернулся, указывая на темно-каштановые кабинки.  — Нет, — оборвал Питер. — Мне не нужна исповедальня. Этот грех не искупить. Да я и не хочу. Снова пауза, ставящая Старка в неловкое положение: он должен был что-то сказать? Но вскоре Тони понял, что Питер просто собирается с мыслями, мужается, сгребая в кучу всю имевшуюся у него силу воли. И что такого греховного мог таить столь невинный ребенок?  — Я люблю вас, отец Энтони. Мне… Мне было очень важно узнать, что вас гложет, почему с таким рвением вы выгоняете всех остальных. Я правда не специально уснул, я, — он, кажется, снова хотел перекрыть всю сказанную информацию очередной сменой темы, но Старк просто не дал этого сделать. Он крепко обнял послушника, похлопывая по спине. Чистота и невинность Питера будили в нем что-то, о чем он потом пожалеет. Но Тони больше не чувствовал себя потерянным. Это так странно — находить отраду не в Боге, не в Писании, а в другом человеке. Так странно — отпускать свои грехи только высказываясь ближнему. Старк отпрянул, глядя прямо напротив: в большие карие глаза. После короткой заминки их губы соприкоснулись.

«How sweet life would be If I could be free From the sinner in me»