Город под подошвой

Мирон не любит туры. Его в них бесит абсолютно все. То, что надо вставать в сраную рань, забиваться в тесный занюханный минивен. Бесконечные, однообразные пейзажи за окном. Безликие города, сменяющие один другой. Рев толпы, слышный даже из гримерки. Его тошнит от фанатов. Тошнит от собственных текстов. Раньше и правда было проще — пока ты молод, все делаешь с наскока, на кураже, не считаясь ни с чем и ни с кем. А теперь он слишком устал. Слишком много видел дерьма, чтобы верить в то, что его начитки могут действительно что-то изменить. Он свою-то задолбавшую его жизнь не может ни изменить, ни бросить. Хочет ли? Это вопрос. Давно бы соскочил. Если бы не его ответ. Рудбой. Всегда рядом, с улыбкой для него одного, добрым матерным напутствием и спасительными пиздюлями. Мирон обожает туры. Потому что можно просыпаться у Ваньки под боком, забиваться в тесный минивен, и заваливаться на Рудбоя. — Ты когда так отъелся, Миро, раздавишь! — матерится он, но даже попытки не делает спихнуть, наоборот, обнимает поперек груди и утыкается на миг в шею горячими шершавыми губами. Растатуированные руки держат лучше и надежнее, чем ремни безопасности. Сколько раз уже Мирон был в шаге от того, чтобы сломаться, свернуть, но Ванька всегда был рядом. Ничего такого даже не говорил, но был. И Миро шкурой чувствовал, что это не просто так. Обнимет перед выходом на сцену и мандраж отступает. Появляются силы порвать этот зал, зажечь так, чтобы жарко стало. И он зажигает. А потом они зажигают вдвоем в номере, и уже пофиг на все остальное, есть только жадные руки, ненасытные губы, одежда летит куда попало. Мирон обводит языком его татуировки, дразнит, пока Рудбою не срывает резьбу и он не наваливается сверху, прижимая запястья, не давая пошевелиться, целуя так, словно хочет всю его душу выпить. Мирон в ответ только стонет ему в рот, толкается бедрами на встречу, не может ждать, пока Ваня его растягивает. В этом весь Мирон — хочет всего, сразу, пусть больно, к черту, прочувствовать острее, получить больше, оставить следы укусов на память. А Рудбой из другого теста, у него есть установки, принципы, которых он не озвучивает, но и не нарушает, Мирон иногда на них слепо натыкается как на стену в темноте. Больно, но сам виноват. А в том, что гондон лопнул не виноват никто. Они об этом не говорили, не зачем было. Столько дурацких тем поговорить. *** Мирон сидит прижавшись горячим лбом к холодному стеклу минивена. Дождь льет так, что капель не видно, все сливается в сплошной водяной поток. Он так устал, что ему даже плакать не хочется, глядя на этот дождь. Вчера был концерт, следующий уже вечером. Но он не остановится. Потому что Рудбой любит его таким. Дерзким, плюющим на все и всех. На сцене, среди сотен рук и тысяч глаз. Непонятно что делать. Как жить дальше. В моменты эйфории и просветления, выложившись полностью на концерте, он глядит на довольную Ванькину лыбу, то думает, что все будет нормально. А когда Рудбой притягивает его за шею смеясь, то легко верить, что все будет охуенно. Но не сейчас. Он еще не был у врача. Прошерстив интернет — не нашел ничего путного. Все склонялись к тому, что отказ от препаратов несет большую опасность, чем продолжение приема. Вот закончат этот тур и он сходит к врачу. Если доживет. Депрессивная фаза. Он отлично знает, что это только эпизод. Переждать и перетерпеть. Мирон отклеивается от окна, холодно. Рудбой развалился на сиденье, сползая длинными ногами между передних кресел. Смотрит какой-то стрим и ржет. И будет так же ржать сам с собой, когда Мирона рядом не будет. Ваня, словно почувствовав тяжелый взгляд, отрывается от айфона и улыбается ему. — Че за кислое еблище? — усмехается, тянет за рукав. — Не выспался? Тянет, пока Окси не укладывается головой ему на колени. Жестко. Ваня стягивает толстовку, сворачивает и подсовывает ему вместо подушки. Мирон смотрит на него снизу вверх, а потом закрывает глаза. Чувствует, как горячая рука обнимает поперек груди, надежнее, чем любой ремень безопасности. *** — Сука, посмотри на меня! Ваня никогда на него не орет. Раньше не орал. Но Мирон прокололся. По крупному. Так, что Рудбой вышиб дверь в ванную и теперь нависает над скрючившившимся на холодном кафеле Окси. — Твою мать! — он в бессильной ярости бьет по несчастной двери еще раз. И вцепляется в нее, словно боится, что она отвалится. Дышит глубоко, а потом ударяется об нее лбом. Мирон от такого сюра даже смог сесть. Рудбой берет себя в руки и опускается перед ним на колени. Его руки на лице, такие теплые. Хорошие. Родные. Если так посидеть, то и совсем полегчает. — Сколько. Ты. Принял, — Ваня говорит не громко, но тщательно разделяя слова. — Одну утром. — У тебя там блистер пустой. — Это старый, — Миро нащупывает на полу начатую пластинку, показывает. Сердце бьется в горле. Уже три недели он смывает таблетки в унитаз и ему херово. — Заебись, — Ваня выдыхает с облегчением. — Нахера ты заперся и не отвечаешь?! Я думал... Бля, чего я только не подумал! А потом сгребает Мирона в охапку и прижимает к себе. — Нормально все, не истери, — Мирон утыкается ему в шею, вдыхая запах табака, одеколона и какого-то бухла. — Что там в твоем спрайте было, что тебя так вынесло? И ты вынес дверь. Они начинают ржать. А потом целоваться, и снова можно верить, что все будет нормально. А может даже хорошо. Только слишком часто Мирон теперь ловит странные взгляды Рудбоя. Настороженные и какие-то оценивающие. На сцене Ванька не скачет козлом как обычно, а трется рядом. Закончить тур, надо закончить. Он должен. Кому должен? Он уже сам не понимает, но тянет эту лямку. Остался один город. *** Мирон просыпается от того, что в комнате слишком светло. Свет из неплотно задернутых штор падает на лицо. Он переворачивается на другой бок, а потом подскакивает, как ошпаренный. Какой нахер свет?! Они должны были выехать затемно! Озирается в панике — большая постель пуста. Да не может такого быть, они без него уехали?! Он вскакивает с кровати и бежит, сам не зная куда, в ванну, в коридор, чуть не спотыкается о ножку кровати. Рудбой, как раз выходящий из ванной, ловит его чертыхающегося, и усаживает обратно на кровать. — Куда ты подорвался! Выходной же. Забыл что в ДКГ ученья и нас перенесли? Рудбой сидит перед ним у кровати, уложив его ногу себе на колени. Осматривает придирчиво, трогая длинными прохладными пальцами. Мирон вспоминает и с мучительным стоном падает спиной на подушки. Закрывает лицо руками. Он не доживет до этого концерта. Не переживет его. А Рудбой гладит его по голым ногам, и мысли выметает из головы. Мирон приподнимается на локтях и смотрит на смеющееся лицо. Родное. Наглое. — Куда ты ходил? — вопрос вырвался раньше, чем Миро успевает подумать. — Отлить. Забыл у тебя отпроситься, — Рудбой тянет его на себя, лапает, стаскивает боксеры. Спасибо утру, стоит у Мирона на ура, и он только выдыхает, когда Ваня облизывает головку и берет в рот. — Нет, — Мирон ловит его за вихры и заставляет отстраниться. — Сюда иди. Облизывается, знает, как развратно выглядит и как это на Ваню действует. Раздвигает ноги шире, сгибая одну в колене. Долго уговаривать не приходится. Странно чувствовать собственный вкус у Вани на губах. Он не наваливается как обычно, Мирон сам обнимает его, прижимается. Как же хорошо, что концерт перенесли, и что они уже на месте. Целый день только трахаться, жрать и вечером на сцену. Последний город под подошвой. Он шарит по простыне и тут вспоминает. — Вань, гандоны кончились. — Да какая теперь разница, — Рудбой наклоняется и целует его в губы. Сказать, что Мирон охуел — ничего не сказать. А как же принципы? Сердце колотится как бешеное. — Не кипешуй. Нормально все будет, я подстрахую. — Ты же не хотел. — Много чего поменялось, — Рудбой смотрит серьезно. — Но, чтобы ты знал: я всегда хотел. — А как же это все… Поездки, концерты? Рудбой усмехается, словно от пустяка отмахивается, а это же не пустяк, это их жизнь! — Только, если ты этого хочешь. Все, чего ты захочешь. Я люблю тебя, долбаеб.