Сага о нелюбви

Валя приходит неожиданно на рассвете. Подъезд, где она стоит, дрожа, залит багровым светом восходящего солнца. И его отблески расплываются по её лицу, вычерчивая контур пронзительных синих глаз и строгий подбородок. Влажные от слёз щёки окроплены румянцем, и их почему-то сильно хочется целовать. «Да, это снова я. Прости за вторжение». Антонова смотрит взглядом загнанного зверька. А на её запястьях горят и благоухают синяки — следы рук. Следы рук человека, от которого она в очередной раз бежит к Рите. Просто потому, что, как она знает, Власова всегда распахнёт свою дверь, свои объятия. Рита всегда защитит, ведь она... Рита. У той сжимаются кулаки. От бессилия и от ненависти к себе, что она каждый раз после таких визитов всё равно отпускает Валю. Каждый раз, не задерживая, даёт ей возможность уйти и опять попасть в лапы. В золотую клетку, в которой она бьётся уже пятнадцать лет. Валя не смотрит Рите в лицо. Ей не нужно произносить ни слова, не нужно делать ни намёка. То, что под утро она приходит, кутающаяся в тонкую куртку, говорит само за себя. Говорит громче, чем могла бы объявить сама Антонова. Власова знает, о чём думает блондинка. Она опять чувствует себя виноватой в ссоре и в том, что проявляет слабость, просто придя. Но Власова, несмотря на колебания женщины, пропускает ту в квартиру. Она не может больше никак повлиять на жизнь Вали: не может забрать её себе, не может навсегда выгнать. Может только вот в такие вот рассветы отпаивать чаем и смотреть, как болезненнее день ото дня становится её вид. Антонова уже давно не ощущает дикой неловкости от таких моментов. Ей у Риты уже больше как дома, нежели у себя. В квартире, где её унижают, обижают, ранят ей лицо, руки, любовь. А она ничего с этим не делает: работая в ФЭС, она банально Рогозиной пожаловаться не может. На развод подать не может. Её максимум — бегать. Бегать от мужа-тирана к той, которая теперь для неё — всё. «Ты прячешь меня от мужа, я прячу тебя в своём сердце. Глубоко, надёжно». Рита ставит перед Валей чашку, и Антонова обнимает её обеими ладонями, согреваясь о горячую керамику. На улице ещё только ранняя весна, погода едва просыпается после зимы. Поэтому все вокруг мёрзнут и пытаются найти кого-то с самыми жаркими объятиями. Валя уверена, что у Власовой они самые-самые среди тех, в которые ей когда-то приходилось попадать. Но она считает, что ей наглости не хватит напроситься настолько близко. Настолько интимно. Она согревается чаем и надеется однажды преодолеть свой синдром Снежной Королевы. Это ведь только при взгляде на Риту она чувствует, как жадные языки пламени обвивают, словно лианы, её по рукам и ногам. Только от Риты ей тепло, спокойно и снова хочется жить. У Власовой тоже был сложный брак. Но Валю она понимает лишь в том, что по какой-то причине все мужчины — козлы. Что их любовь значит ровно столько же, сколько слова об этой любви. Но Рита не понимает, как это — терпеть его из-за детей. Терпеть его, потому что окружение может заклевать тебя даже за мысль о разводе. А ещё — как получается выносить его руки на шее, на запястьях, выносить нежелательную близость, нежелательную почти что нежность. Рита никогда в жизни не узнает, каково это — стыдиться самой себя уже из-за того, что в таких ситуациях не можешь дать отпор. Постоять за себя и свою честь. «Если бы я могла, я бы сбежала с тобой на край света. Улетела бы, если бы на лодыжках не было цепей». Рита старается мягко улыбнуться на то, как Валя сбивает непослушные локоны на одну сторону, имитируя хвост. В ней прекрасно всё настолько, что Власова иногда сама себя не признаёт — как последний подросток, помешалась на человеке. На женщине с волшебными глазами. Власову ведь предупреждали, что привязываться к людям чревато, пахнет нехорошими последствиями. Здесь она нехороших не видит. Да и вообще — никаких последствий не видит. Потому что прекрасно понимает, что между ними барьер. Между ними есть какая-то преграда, которую, минуя все проблемы, до конца не разрушить. Она держит их обеих в определённых рамках, хотя пора бы уже давно снести всё к чертям. Рита редко признаётся, что ей нравятся губы Антоновой. Бледные. Сдувающие пар с чашки. Произносящие сложные медицинские словечки. Но не целующие её так, как могли бы целовать, будь они чуть откровеннее друг с другом. «Высшее откровение — сидеть перед тобой и знать, что ты осуждаешь меня за этот проклятый брак». - Мама вчера напекла печенье. Миндальное, — как бы между прочим, говорит Рита и ставит перед блондинкой хрустальную вазочку с печеньем к чаю. Валя всё так же молчит, а сама ловит себя на мысли, что иногда ей хочется жизнь Власовой. Хочется, чтобы были силы противостоять обществу и выгнать из головы ненужных людей. Чтобы рядом были мама, которая печёт печенье, и дети. Чтобы была такая сумасшедшая, заявляющаяся постоянно в самый неподходящий момент. Теперь у неё не укладывается в сознании, зачем и почему Власова так терпелива с ней. Антонова невыразимо и безумно хочет оказаться на месте Риты. «Я бы проживала лучшую жизнь, будучи тобой. Будучи не частью тебя. А именно тобой». Рита впервые решается нарушить запреты, когда Валя вздрагивает от сорвавшегося с крыши клочка снега. Рита впервые решает схватить её за руку настолько крепко, насколько она не схватила бы её, лети они в пропасть. Но Антонова будто не чувствует. Или, может, просто воспринимает это как само собой разумеющееся. Они ведь взрослые люди. Они ведь подруги. Им законом тактильные ощущения не запрещены. - Ты нянчишься со мной, словно с ребёнком, — Валя закусывает губу, потому что она планирует сначала сказать не это. Но мысль уже развивается. Развивается в неправильную сторону, и она чисто морально не может остановить этот поток. — Словно я трёхлетка, которую все бросили... «Бросили» — сильное слово. Потому что это как раз то, что произошло с Антоновой. Все потеряли в миг к ней интерес: дети, родители, коллеги. Все резко забыли, что она тоже болеет и иногда зовёт на помощь. На поле боя, вставая против тирании, она оказалась одна. «Но ты почему-то из раза в раз прикрываешь мою спину». - Это сложно объяснить, — Власова пожимает плечами. Она правда не знает, что сказать. Она правда не знает, как реагировать на замечание Антоновой. Ведь ей бы хотелось говорить немного о другом: о чувствах. О своих чувствах, которые ей так надо разделить с Валей. Тащить одной на себе свои привязанности и влюблённости невыносимо сложно. Это даже не то чтобы больше собственного веса — это сродни попытке взвалить на себя огромную Вселенную и пару звёзд из соседней ещё прихватить в комплекте. Так долго быть не может. Рано или поздно просто устаёшь и начинаешь направо-налево разбрасываться своими чувствами. И если Валя ещё ни о чём не знает, значит, Рита пока держится. Вопрос лишь в том, на сколько её хватит. - Я, понимаешь... — Власова проглатывает последние слова, и ей снова нечего сказать. — Я... — она чувствует, как фраза «Я тебя люблю» медленно уплывает из-под пальцев. Словно рыбка в пруду, которую невозможно ухватить в последний момент за хвост. Сказать нужно. Это понятно, просто и — одновременно — невозможно. Власовой хочется вцепиться в собственные волосы и закричать. Но её не услышат, потому что этот призыв, как всегда, будет в себя. В глубины своего [недо]сознания. - Ты чувствуешь... — Антонова подаёт голос, когда, кажется, уже схлопывается реальность. Рита поднимает на неё неверящий взгляд и думает, что Валя скажет. И даже если это скажет она, а не сама Власова, момента это не испортит. Будто так и должно быть — в твоих чувствах признаются другие. Другой человек, к которому и есть эти чувства. Жизнь же полна парадоксов. — Ты чувствуешь ответственность. Чувствуешь, что должна меня защитить... «Но ты никому ничего не должна. Особенно — во имя любви». Власова сокрушается, с треском роняя руки на стол. Валя сказала. Но сначала перевернула всё с ног на голову, и теперь Риту подташнивает. Она уже не может ничего добавить. Она уже даже не может решить — отпустит она сегодня Антонову или нет. Её кидает из стороны в сторону, и она смеётся сама над собой, что впервые в жизни чувства в ней сконцентрировались на каждом миллиметре кожи. Валя продолжает согреваться чаем. «Как жаль, что наша сага — о [не]любви».