Этот мир так жесток

— Где его пара? — резкий женский голос вывел меня из забытья. Где моя пара, спрашиваете? Даже если я бы мог ответить хозяйке голоса, то не стал бы. Это слишком горько, больно и стыдно. Моя Пуша! Как ты могла? Я снова и снова мысленно возвращаюсь к горестным событиям. Утром мы отвели Маришку в детский сад, обнялись и любовно свернулись клубочком, а уже вечером… Вечером Пуша, моя милая Пуша сбежала от меня! И с кем бы вы думали? С каким-то вульгарным полосатым! Мохеровым. Мо-херо-вым! Уже само название несет в себе что-то мерзкое, а стоит мне представить полосатого Мохерового в обнимку с нежной Пушей, так просто готов на нитки порвать этого урода! Измена, скажете вы, с кем не бывало? Так вот, самое ужасное я приберег напоследок: этот Мохеровый урод — гольф! Носок и гольф — ужасное, дикое, противоестественное непотребство. Когда я увидел, как Пуша уходит вместе с ним, во мне что-то умерло. Нашел крючок, хотел зацепиться за него петелькой мыска, чтобы распустить себя до последней нитки, но не смог. Презирая себя, уполз в Маришкин рюкзачок и затаился в темном углу. Соседям постыдных подробностей рассказывать не стал, пусть считают, что Пуша пропала. Они смотрят сочувственно, все ведь знают, что одинокий носок в шкафу не жилец. Обнаружат бедного непарного, да и отправят без всяких почестей в последний путь — в мусорное ведро. Особенно тоненьким девочкам-капроночкам не везет, век их короткий, чуть что — и стрелка. А значит, прощай капроночка, и пара твоя, пускай и целая, тоже прощай! Уныло клацнет крышка помойного ведра, пригорюнятся соседи, но что поделаешь — жизнь продолжается. Впрочем, брутальные мужики-черныши порой ухитряются снова найти пару после пропажи или протирки партнера, но это редкость, такая редкость! Есть у нас такая счастливая парочка, оба вдовцы, надеются прожить еще долго и счастливо, и порваться в один день. Мне говорили, что в мужском ящике вообще были редкостные извращенцы, они в клубочек по трое сворачивались, представляете? Но это настолько противоестественно, что я даже думать о такой гадости не хочу. Кстати, один из этой богомерзкой тройки протерся, оставшиеся теперь выглядят нормальной парой. Но мы-то знаем их истинную сущность и знаться с такими не желаем. — Непарный брать не буду! — мама Маришки нервно швыряет вещи в чемоданы. — Выкинь его, Марина! — Нет! Ни за что! — Маришка сжала меня в маленьких ручонках. — Это же Пушеньки, их бабушка Нина вязала из шерсти Тишки! Не отдам! Держи, держи меня, маленькая, не отпускай, на тебя вся надежда! Бабушка Нина, светлая ей память, вязала нас с Пушей из серого собачьего пуха, а маленьких кроликов на отворотах — из розовой пряжи-ровницы. Славная была женщина, слегка порванных зашивала, шерстяных штопала, и даже непарных не выкидывала, а собирала и отправляла на дачу. Я как-то даже встретился с несколькими дачниками в корзине для грязного белья, поговорил. Странные у них там порядки, на даче. Нравы уж очень свободные, кто рядом лег — тот и пара. С одной стороны — рай для одиноких, а с другой — как представлю в паре красный махровый с черным хлопчатобумажным, так на душе как-то противно делается. Но мне и такое не грозит, бабушки Нины уж нет с нами, а Маришка с матерью уезжают. Я не очень разбираюсь в людских отношениях, но понял, что Маришкин папа после вечеринки хотел склубиться с какой-то фифой, а Маришкина мама его просекла. Уж как она плакала! Если бы у меня было сердце, то оно бы кровью облилось, а он стоял, как столб, и молчал. Нет, чтобы в ноги броситься, прощения просить! Вижу же, самому жизнь не мила, готов себя поедом съесть за фифу люрексовую, но молчит! А потом и вовсе из дома сбежал. А захлопнется дверь за Маришкой, вернется он и выкинет меня в тот же день. За что же мне такая злая судьба-то, а? Что же вы делаете, наши глупые половинки? За что разрушаете нашу жизнь? Думаешь, Пуша, тебя в новом доме примут лучше, чем тройняшек-извращенцев? Да тебя пара Мохерового в первую же ночь узлом завяжет и права будет! И я, как представлю тебя в клубке с полосатым, сам готов из тебя весь пух выщипать. А знаешь что, Пуша? Хоть я тебя и ненавижу теперь, но без тебя мне и в помойное ведро не страшно. Неси меня, Маришка! Может быть, когда-нибудь вспомнишь обо мне добрым словом. Но что это? Стук в дверь, и Маришкина мать бежит открывать, в коридоре слышатся крики, плач, а потом тишина. Мы с Маришкой выглядываем из-за угла, и видим, как взрослые стоят и обвиваются друг вокруг друга. Помирились, значит. Может быть, и для меня не все потеряно? Ты же поможешь мне вернуть Пушу, а, Маришка?