R плюс F

Эдди старательно пытался отвлечься – теплое солнце, поющие птички, последние учебные деньки: скоро лето! – но все равно его всю дорогу терзала одна только мысль: если он споткнется и упадет по дороге, то в этот раз он не просто расшибет колени, он обязательно напорется на нож и умрет в огромной липкой луже собственной крови прямо посреди Моста Поцелуев. А что в этом было самым гадким: никто не ходил в одиночестве с ножом на Мост Поцелуев просто так, для этого была одна единственная причина – вырезать на старом дереве перил имя своей половинки или еще какую-нибудь романтическую чушь. Так что, если Эдди найдут на мосту с ножом в груди (Каспбрак представлял нож попавшим ему непременно прямо в сердце), то его даже после смерти не оставят в покое, всем Дерри еще долгие годы гадая, чье же имя он тогда хотел написать. Уверенности в исходе сегодняшнего дня не придавало и то, какой именно нож, если что, обнаружат в его теле. Эдди был вовсе не из тех мальчиков, у которых вместе с первой растительностью на лице как по волшебству появляется откуда-то перочинный ножик, с которым счастливчик потом не расстается ни на секунду, вытаскивая его и хвастаясь при каждом удобном случае. Он был даже не из тех, кто бы мог одолжить сколько-нибудь приличное оружие у отца. Нет же. Он был Эдвардом Каспбраком, примерным мальчиком, живущим с одной только матерью, потому был вынужден тащиться к Поцелуеву Мосту с самым что ни на есть кухонным ножом, которым его мать нарезала овощи (Эдди даже не решился взять тот, которым она разделывала мясо, вот в каком он был дурацком положении!). Утешало во всем этом лишь одно. Если все пройдет хорошо: его никто не застукает ни на мосту, ни по пути к нему, он не потеряет нож, не упадет на него и еще с сотню подобных «если». Словом, если ему повезет, и он сможет целым и незамеченным вернуться домой, то никто и никогда в целом мире не догадается о том, что это именно Эдди мог написать что-то на Мосту Поцелуев. А все потому, что он уже не первый год подготавливал себе алиби. «Ну что за ИДИОТЫ вырезают тут свои инициалы?» – закатывал он глаза всякий раз, стоило Неудачникам оказаться на мосту. «Надо быть КОНЧЕННЫМ КРЕТИНОМ, чтобы дать всему городу повод гадать, в кого же ты втюрился!» – говорил он с самым пренебрежительным видом, на какой только был способен, а все потому, что прекрасно знал: его влюбленность в Ричи рано или поздно доведет его до того, что он придет на Мост и материным ножом для резки овощей нацарапает на нем слащавое: «Е + R». Ричи. О, Ричи был из тех, у кого перочинный нож всегда при себе, а еще из тех КОНЧЕННЫХ КРЕТИНОВ, кто вполне способен писать свои инициалы где ни попадя (по крайней мере, на тираду Эдди об идиотах и мостах Тозиер неоднократно отвечал, что Эдсу стоило бы почаще проверять, не написал ли он на мосту имя его мамаши в сердечке). А еще Ричи был тем, кого Эдди любил. Он и сам не знал, когда его чувства из дружеских превратились вдруг во влюбленность, но ни к одному больше Неудачнику и, тем более, постороннему не хотелось прикоснуться лишний раз, ощутить его запах, поймать взгляд, обменяться улыбкой. Ни на чьи больше пальцы, губы и ресницы Эдди не залипал так подолгу и уж, тем более, никого больше не хотелось ему поцеловать и даже, может быть (от этих мыслей становилось очень хорошо и очень стыдно), залезть ему в шорты. Так что, пока все остальные Неудачники пялились на Беверли, заглядывая ей в рот и ловя каждое ее слово, Эдди пялился и слушал гребаного Тозиера, с каждой его шуточкой с сожалением убеждаясь в том, что тот на 200% гетеросексуален. Задумавшись о Ричи, Каспбрак не только на какое-то время забыл о своей навязчивой идее с ножом, но и едва не пропустил тот момент, когда этот самый Ричи оказался на дорожке, ведущей прямо в его сторону. – Хей, То…! – Эдди осекся на середине оклика, вовремя вспомнив, что он не должен на пути к своей цели привлекать к себе ни чье внимание, и уж ТЕМ БОЛЕЕ внимание Ричи. Зная Тозиера, тот не отвяжется, пока не вызнает во всех подробностях, куда это Эдди идет. А еще его беспокойные руки (Боже, храни его беспокойные руки!) обязательно пройдутся по телу друга и каким-нибудь непостижимым образом окажутся в его поясной сумке, где обнаружится нож. И будет: «Эй, Эдс! А чего это ты идешь с ножом в сторону Моста Поцелуев?». И не обязательно даже будет отвечать, чтобы он и так все понял. О, нет, внимание Ричи сейчас будет как никогда лишним. Эдди резво отступил с дорожки и отошел за деревья, запнувшись пару раз с неминуемым: «Конечно, король лузеров, убейся прямо здесь!» и неотрывно следя за приближающимся Тозиером, который, к счастью, был так погружен в свои мысли, что окрика Эдди не услышал. Он вообще сейчас был уж очень не по-Тозиеровски задумчив, отстранен, и даже сигарета, в последнее время уверенно прописавшаяся в уголке его губ, не была зажжена. Эдди мог это видеть, потому что Ричи был уже совсем близко, можно было в деталях изучить узор на его очередной дурацкой рубашке и темные волоски на тощих руках. Можно было сделать пару шагов, схватить его за локоть и сказать: «Эй, Ричи, не хочешь сходить со мной на Мост Поцелуев, чтобы вырезать наши инициалы где-нибудь на перилах?». От этой мысли аж горло перехватило, и Эдди был вынужден потянуться к сумке за ингалятором. Быстро (не хватало только, чтобы Тозиер услышал его астматические хрипы, которые, наверняка узнает из тысячи), но осторожно (порезаться о лежавший там нож тоже не хотелось). Приступ почти отпустил, а Ричи почти скрылся за поворотом, когда Эдди вдруг волной окатило осознание того, ОТКУДА Тозиер шел. Новый приступ оказалось унять не так просто: Ричи, идущий в одиночестве со стороны Поцелуева Моста помноженное на то, что он всегда таскал с собой перочинный нож, могло равняться только одному – Ричи Тозиер увековечил где-то на дереве имя того, кого он любил. Господи. Эдди мог понадобиться еще один ингалятор. В полной мере осознав, что ждет его на мосту, Каспбрак почувствовал очень противоречивые желания: с одной стороны, ему никогда и ни за что не хотелось знать в кого может оказаться влюблен Ричи, так как вероятность, что это Эдди не просто равнялась нулю, но и уходила в минус. И уж лучшей казалась хоть какая-то надежда на взаимность, чем неприкрытая холодная правда. С другой, он был просто обязан выяснить, кому Тозиер предпочел отдать свое сердце. Обязан, и точка! Это знание саднило бы в его сердце некоторым мазохистским удовлетворением всю оставшуюся жизнь. «Если уж это не я, то, по крайней мере, тебе не удалось скрыть от меня – кто!». Эдди вновь втянул в себя спасительное лекарство и в последний раз взвесив все «за» и «против» решительно двинулся в сторону моста. Не смотря на то, что это архитектурное (если можно было выразиться так высокопарно об обычном деревянном мостике) сооружение было излюбленным местом всех парочек Дерри, новые надписи на нем появлялись не так уж и часто. Каспбрак был уверен, что найти нацарапанное Ричи не составит особого труда. Ступив на скрипнувшие доски, маленький и решительный, как Давид перед битвой с Голиафом, Эдди пошел вдоль перил, проводя пальцами по уже знакомым: «Тим и Элисон вместе навсегда», «Я люблю Сьюзан», многочисленным сердцам и признаниям в любви, пока перехватившееся в раз дыхание раньше разума не подсказало, что вот этих букв, возле имени «Эмбер» в простреленном сердце, тут раньше не было. Каспбрак зажмурился. Он успел заметить большую неряшливую «R» (Боже, Тозиер, но ведь и ножом можно покрасивее!), а вот вторую букву, после криво начерченного плюса, его мозг осознанно проигнорировал: слишком уж это было волнительно. Возможно, Эдди вновь требовался ингалятор и несколько минут глубокого, успокаивающего дыхания, а, возможно, нужно уже было открыть глаза, резко и решительно, как пластырь сорвать. О, Эдди был знатоком по части пластырей. И отрывать он их умел мастерски. Если бы там было написано «R + E», Каспбрак знал, что умер бы. Но умер счастливым и с дурацкой улыбкой на посиневших губах, которую сам бы на лице другого умершего человека решительно осудил. И он умер, судя по черной пустоте, поднявшейся от живота и заполнившей все его существо, когда открыл глаза и увидел после «R» такую же глубоко и старательно процарапанную «F». Это было больно. Эту боль было не унять анальгетиком и не спрятать пластырем. И сейчас его выражение лица, отражавшее воцарившееся в душе мучительное разочарование, он знал, как нельзя лучше подошло бы мертвому. Первым порывом было перечеркнуть эти буквы, соскоблить их, проковырять на их месте огромную дыру при помощи кухонного ножа и ненависти, сжечь этот мост ко всем чертям – что угодно, лишь бы этой «F» и чувств Ричи к ней больше не существовало на свете. Эдди уже даже вынул из сумки нож, но вместе с тем вдруг осознал, что случись что-то с этой надписью и Ричи в ту же секунду без всяческих сомнений поймет, что это дело рук Каспбрака. И тогда их дружбе конец. А так хотелось постараться сохранить хотя бы дружбу. Эдди еще немного подержал теперь уже точно ненужный ему нож в руке, а потом, зная, что пожалеет об этом решении, если не сразу же, то уж точно за ужином, зашвырнул его подальше в реку. Легче не стало. – Привет, Ричи! Ну что, как дела у Фионы? Если бы Тозиер пил что-то в этот момент, то точно бы подавился – чтобы Эдди подошел к нему первым, да еще и без какой-нибудь ворчливой претензии… Нет, определенно это все было не так, как обычно. Обычно это Ричи оказывался возле Каспбрака, стоило тому где-то появиться, подкалывал, шутил, ерошил волосы, толкал в бок и все это с одним единственным посылом: «Вот он – Я, Эдди! Пожалуйста, посмотри на меня, Эдди! Я хочу, чтобы ты понял, что я достаю тебя, потому что люблю». Иногда Тозиеру приходила в голову объективная, хоть и не очень лестная мысль, что он в такие моменты похож на пса: тормошит, смотрит преданно, и пусть потом Эдди его прогоняет, но прежде на секунду обратит на него внимание. Ему казалось, он всегда любил Эдди, с первого взгляда. Его не в меру короткие шорты (серьезно, Эдс, не нашлось ничего подлиннее ТРУСОВ?), острые локти, постоянно тыкающие его под ребра, судорожное астматическое дыхание и ворчливое: «Не говори так, Ричи», «Не делай так, Ричи», «Ну и идиот же ты, Ричи!». Что бы Тозиер не решил сделать, Эдди всегда называл это дурацким, и уж точно назвал бы полнейшим кретинством то, что Ричи вчера пошел на Мост Поцелуев и нацарапал там на перилах их с Эдди инициалы. Все коленки стер о дурацкие доски, к тому же палец занозил. Но оно того стоило! Ричи уже давно об этом мечтал. Иногда даже хотел сделать это прямо посреди Эддиного ворчания о том, что свои инициалы на дереве вырезают только тупые и романтично-сопливые парочки, чтобы потом сказать: «Смотри, тут теперь и твое имя есть! Все еще считаешь это тупостью?». Но, разумеется, он бы так делать не стал. Ричи был, конечно, горячей головой, но какой-то инстинкт самосохранения у него еще присутствовал: узнай Эдди как давно и горячо Тозиер в него влюблен, и их дружбе тут же придет конец. Ясное же дело, что никто не станет дружить с тем, кто в тайне мечтает о поцелуе с тобой и каждую свободную секунду представляет, как бы здорово вам было засыпать в обнимку. Наверное, поэтому вчера, когда первая эйфория от того, что он, наконец, решился сделать эту надпись, прошла, а буква «Е» была уже почти закончена, Ричи дал слабину. Он был уверен – в следующее посещение Неудачниками Моста Поцелуев Эдди непременно заметит эту надпись (а он всегда их пристально изучал, как специально) и точно поймет, что это писал Ричи и кого он имел ввиду под этим «Е». Эдди бы такого никогда не простил. И Тозиер сдался, когда уже наметил последнюю, нижнюю полосу для «Е», царапнул ее одним легким касанием, да так и оставил. К черту! Пусть лучше у Рона и Фрэнни из закусочной будут неприятности из-за этой надписи. Сам Ричи знает, что это про него и Эдди, сейчас и на всю жизнь, а чтобы еще кто-то это понял, он не допустит. Не хватало еще, чтобы Каспбраку досталось от каких-нибудь гомофобов, из-за глупой влюбленности Балабола. Это было отдельной проблемой в Дерри, геев здесь не любили. И так вот, в открытую, заявить о себе всему городу было глупостью (и Эдди прав, он все таки полный идиот). Ричи, конечно, понимал, что вовсе это не в открытую, что это лишь долбанные инициалы, которые принадлежать могут кому угодно, пусть даже двум девчонкам. Но стоило надписи обозначиться на перилах, как Ричи начало казаться, что он вырезал эти буквы у себя на лбу и теперь каждый, кто смотрит на него, знает о его чувствах. Вот как сейчас Эдди – смотрит на него и наверняка все знает. «Все знает. Все знает. Все знает и ненавидит тебя», – пульсировало в голове красными вспышками. «И кто, черт возьми, такая Фиона?». Ричи решился ухватиться за эту тему. – Эм, привет, Эдс. Я не понимаю, о ком ты говоришь. Что оказалось еще более странным, Каспбрак не сказал привычное: «Не называй меня «Эдс»!», вместо этого только улыбнулся с таким видом, который Ричи бы скорее идентифицировал как зубную боль, а не как улыбку. – Фиона, – Эдди неопределенно мотнул головой в сторону группы девчонок, обсуждавших какой-то сериал. – Я видел, ты разговаривал с ней на школьном дворе. Ричи осоловело уставился на Эдди из-за стекол очков. Какого черта? «Он все знает про твои чувства. Все знает», – продолжало стучать в висках. Почему Эдди вдруг заинтересовало то, что он болтал с какой-то девчонкой? Разве что… Господи, уж лучше, чтобы он все знал, чем это! – А что такое, Эдс? Она тебе нравится? Тозиер готов был поклясться, что его сердце замерло на все то время, пока Эдди не взорвался рассерженным: – Сколько тебе повторять: не называй меня так! И кто мне нравится – не твое дело! А вот это был его привычный Эдди. Теперь Ричи мог вздохнуть спокойно и даже найти глазами крупную блондинку, спросившую его с утра о том, что им задавали по физике. Господи, эта Фиона похожа на Эддину мамашу. Если парню нравятся такие, то Ричи никогда ему не угодить. Он уже готов был пошутить что-нибудь в ответ, когда Эдди рассерженным котом прошипел: – Я вообще-то думал, что она нравится тебе! Ты же с ней разговаривал. Ричи ощутил, как его тело враз расслабилось, словно стало желейным, и он растекся по стулу, тут же вынуждая Билла, идущего мимо, запнуться о его ноги. – Почему это тебя так беспокоит, а? Уж не думаешь ли ты, что я собираюсь с кем-то изменять твоей мамаше? – Пошел ты! Ричи был слишком расслаблен, чтобы заметить, что в голосе Эдди сквозило ничем не прикрытое облегчение. Значит, «F» на перилах – это не Фиона. Чего Тозиеру не дано, так это быть хорошим актером и то, что он даже не понял сначала о ком идет речь, так удачно подделать бы у него не вышло. Господи, как это по-Тозиеровски: за восемь лет так и не выучить имена своих одноклассников. Эдди испытывал теперь одновременно и радость, и досаду. Эта Фиона уж больно напоминала Каспбраку мать со школьных фотографий ее молодости, только в цвете и без дурацкого начеса. Иногда Эдди всерьез побаивался, что бесконечные шутки о Соне Каспбрак Ричи генерирует неспроста. Вдруг ему действительно просто нравятся крупные женщины. И, в то же время, если не Фиона, то кто? Эдди не знал больше ни одной девушки или женщины в городе, чье имя начиналось бы на «F», разве что Френни из закусочной, но та, пожалуй, все же стара для Тозиера. На уроке он только и делал, что пялился на спину Ричи, сидящего прямо перед ним, словно в узоре его рубашки или в переплетении наспех расчесанных кудрей крылся сакральный ответ о том, в кого же он влюблен. Как хорошо, что была история, на которой учитель просто начитывал свою лекцию и не обращал внимания ни на кого из учеников, если те вели себя относительно тихо. – Ауч! Из медитативного созерцания спины Тозиера Эдди вывело то, что тот подпрыгнул, издавая какие-то болезненные звуки. Сердце зашлось в бешеном галопе: одним из первых пунктов в списке того, что Эдди ненавидел больше всего на свете, были те моменты, когда Ричи было больно. Собственно, почти весь этот список был так или иначе связан с Ричи. – Эй, что случилось? – Эдди пнул ножку стула Тозиера, привлекая к себе внимание. Вместо ответа Ричи развернулся и положил перед ним свою правую руку с красным и распухшим указательным пальцем, под ногтем которого явно нагнаивалась большая заноза. Эдди затошнило. Все увечья он предпочитал моментально обрабатывать и заклеивать пластырем, чтобы никогда их больше не видеть. Но от пальца Тозиера нельзя было отвернуться просто так, тем более, когда тот смотрел жалобными щенячьими глазами. – Со вчера тут торчит. Я попытался достать сейчас, но не вышло, – прошептал Ричи, кусая нижнюю губу. Каким же он был красивым. Он весь, а губы в отдельности. И каким же он был идиотом, явно желающим поскорее умереть от заражения крови! – Вчера доставать и надо было, – зашипел Эдди в ответ. – Или бы к медсестре в школе с утра сходил. Тозиер, какой же ты кретин! Тем не менее, он тут же попросил у Беверли, сидевшей на истории с ним, щипчики для бровей и достал из сумки небольшую (походную, как он ее с нежностью называл) баночку перекиси водорода, немного ваты и новенький, еще не раскрытый бинт. – Ты должен мне будешь новые щипчики. Эти можешь потом выбросить, – Бев наморщила нос и демонстративно отвернулась подальше от Ричи и его опухшего пальца. – Спасите меня, доктор Кей! – Тозиер ухмыльнулся, и Эдди вспыхнул, желая засунуть Балаболу щипчики куда поглубже, и вместе с тем поцеловать его в обкусанные, сухие губы. – Только сделайте все нежно и осторожно. – Заткнись, – фыркнул Эдди и тут же, сам себе противореча, задал вопрос. – И где ты только умудрился ее подцепить? Задал и пожалел об этом. Смущение Ричи тут же само стало ответом: вчера на Мосту. Эдди и сам знал, что дерево там было обработано паршиво, он его, конечно, не пытался расковырять ножом, и то несколько раз оказывался жертвой заноз. Волна гневных чувств в сторону Ричи, Моста и, в первую очередь, «F» нашла свой выход в том, как грубо Каспбрак схватил поврежденный палец и, щедро полив его и щипчики перекисью, тут же, не взирая на скулеж Тозиера, подцепил занозу и резко дернул ее вверх. – Это мерзко, – равнодушно отозвалась Беверли, которая, как оказалось, все же наблюдала за экзекуцией. Эдди старался не обращать внимания на то, что Ричи сдавленно матерился, тяжело дышал и ерзал, но все же, не смотря на боль, не двигался с места и не отдернул руку, хоть Эдди не был с ним ни нежен, ни осторожен. А то, что он продолжал все также по-щенячьи доверчиво стараться заглянуть Каспбраку в глаза, не могло и дальше оставлять его равнодушным. – Я сделал тебе больно, – Эдди констатировал факт, а не спрашивал. Желание сделать Ричи больно, как он сделал больно своей надписью на Мосту Поцелуев ему, было вполне осознанным. Но никакого облегчения от этого Каспбрак не почувствовал. Он налил перекиси на ватку и осторожно постарался выдавить оставшийся гной из раны, продолжая смотреть на палец Ричи, и не решаясь поднять глаза на его лицо. – Прости. – Это ты прости, – Тозиера было едва слышно. – Я знаю, что идиот и должен был пойти к врачу, а не напрягать этим тебя. Из раны вместо гноя начала сочиться кровь. Эдди мутило, но он стоически оторвал чистый кусок ватки и вновь протер палец Ричи, после чего принялся осторожно и туго заматывать его бинтом. – Это я вчера… – попытался объяснить Ричи, но Эдди прервал его: – Да ладно. Не важно. Он постарался не перетянуть палец сильнее, чем хотелось бы. – Поцелуешь, где болит? – Тозиер со всем, свойственным ему нахальством, сунул палец под нос Эдди, резко обдавая его запахом чистой марли и лекарств, с легким металлическим оттенком крови. – Иди ты, – Каспбрак отпихнул ладонь Ричи от себя, а потом смахнул в его сторону грязные хлопья ваты и вытащенную занозу, длинную и узкую. – Ты отвратителен! Давай, убирай тут за собой! – И вы должны мне новые щипчики, – не преминула напомнить Марш. Парни мялись и прятали друг от друга глаза, но она-то прекрасно видела, как они оба довольно улыбаются. – Фло! Ну, ты идешь? Флоренс, эй! Эдди, как гончая, повернулся на звук. Прошлый день совершенно не помог ему продвинуться в поисках той, в кого мог быть влюблен Ричи. Не помогло вечернее изучение телефонного справочника и опрос матери. Он только хуже сделал, нарвавшись на лебезящее: «А почему ты спрашиваешь, Эддичка? Нам пора поговорить о девочках, да?». От разговора ему удалось ускользнуть, прикинувшись больным (низкий прием, но безотказно работающий). Обидно, что все его попытки были абсолютно безрезультатными, до того момента, пока он только что в школьном коридоре не услышал имя «Флоренс». Флоренс оказалась старшеклассницей, рыжеволосой и очень эффектной. У Эдди тут же предательски засосало под ложечкой: это точно она. Вполне в духе Ричи влюбиться в длинноногую старшеклассницу из группы поддержки. Он по пятам следовал за отдаляющимися девушками, жадно ловя звонкие отголоски их разговора, боясь и надеясь услышать среди того, что они говорили, имя «Ричи», пока не уткнулся в дверь женского туалета, за которой старшеклассницы и скрылись. Конечно, разве можно найти лучшее место для того, чтобы секретничать о мальчишках, чем женский туалет? Эдди без всякой задней мысли подошел поближе к пластиковой двери, все же стараясь ее не касаться, чтобы не подцепить никакие бактерии. Но он не успел услышать ничего, кроме смеха, когда за его спиной раздалось деликатное покашливание. – Эдди, ты ведешь себя странно, – Беверли стояла, сложив руки на груди, и немигающе глядя на враз залившегося краской Каспбрака. – Это женский туалет, ты в курсе? – Да. Да, – он судорожно закивал, как китайский болванчик, если бы его взяли с собой на американские горки. – Да. Я просто… – честно говоря, вменяемого ответа на вопрос о том, что он делал у дверей женского туалета, Эдди заготовить не успел. К счастью, у Марш был свой ответ. – Это как-то связано с Тозиером, да? Эдди был бы рад, если бы дверь туалета сейчас открылась и сбила бы его с ног, после чего он ударился бы головой и лишился памяти. Чисто теоретически, на школу мог бы сейчас упасть метеорит или какой-нибудь старшеклассник мог устроить стрельбу. Эдди бы предпочел все, что угодно, лишь бы Бев не стояла перед ним и не ждала ответа на свой вопрос. Но, увы, ничего не случилось. И Эдди пришлось собирать все свое мужество, чтобы выглядеть равнодушным: – С чего ты взяла, что это как-то связано с Тозиером? – Потому что ты всегда ведешь себя странно, когда дело связано с ним, – она заботливо подхватила Каспбрака под локоть и отвела его в сторону, лишив всяческой надежды на то, что внезапно прихлопнувшая парня дверь туалета, станет спасением от этого разговора. – Давай, колись, что случилось? И Эдди вдруг подумал, а почему бы действительно не рассказать ей все? Это же Бев, их Бев, которую он знает с детства, которая точно его не осудит, не будет смеяться и, может, даже даст дельный совет. В конце концов, можно ведь просто опустить момент с тем, зачем сам Эдди шел на мост, и умолчать о своих чувствах. Нужно отдать Марш должное: она слушала все абсолютно спокойно и беспристрастно, ни движением ни взглядом не вызывая у Эдди желание бросить свой монолог на полпути. А, когда тот закончил, спросила только лишь: – Почему ты так уверен, что «F» – это девушка? Эдди понял, что ему необходим ингалятор. – А… кто же… еще? – сипло выдохнул он в перерывах между впрыскиванием в горло спасительного лекарства. Беверли в ответ пожала плечами и сказала таким тоном, будто это было очевидно: – Парень. Кажется, Беверли хотела его убить. Эдди не находил слов, чтобы ответить на это предположение, но это и не нужно было, потому что Марш продолжила все тем же равнодушным к страданиям Каспбрака голосом: – Я думала, все знают, что Ричи – гей. – Он тебе так сказал?! – увы, ингалятор прочно занимал одну его руку, иначе бы Эдди вцепился в плечи Беверли и тряс ее до тех пор, пока та не выложила бы все, что знала о тайнах Тозиера. Впрочем, план был плохой, не только потому, что Беверли была сильнее, но и потому, что та и так ничего не скрывала. – Да это же очевидно! Стоит только хоть раз увидеть то, как он на тебя смотрит! – Причем тут я! – Эдди так разозлился на непонятливость Беверли, что даже думать про ингалятор забыл. Она его вообще слушала? – Ты меня вообще слушала? Он влюблен в какую-то или… в какого-то, - от этой мысли почему-то становилось еще хуже. – «F»! Мое имя, да будет тебе известно, начинается на «Е»! А чье имя начитается на «F»? Да я понятия не имею! Может, Фред из одиннадцатого? Он, наверное, в его вкусе: квотербек, крутой и красивый. Или, может, Фил, который вел у нас тренировки в прошлом году, помнишь? – Эдди! – Это точно Фил! Я видел, как он на него смотрел! – Эдди! – Бев остановила безудержный поток воплей Каспбрака, взяв его за плечи и немного встряхнув. – Почему бы тебе, вместо того, чтобы стоять тут и кричать это все мне, не пойти и не спросить об этом у самого Ричи? Это помогло. Эдди опешил. Ему и в голову не приходил тот вариант, где он подходит к Ричи и спрашивает его напрямую: «Эй, Тозиер! Так кто там тебе нравится настолько, что ты написал его имя рядом со своим на Мосту Поцелуев, м?». – Как я его об этом спрошу? – Просто подойдешь и спросишь, Эдди. Кому-то из вас двоих уже давно пора начать этот разговор, – Марш говорила тихо и весомо, словно с буйнопомешанным. Возможно, потому, что еще пару минут назад Каспбрак стоял красный и мокрый и вопил ей в лицо. – Почему? Да и я не могу… – Эдди весь как-то сразу обмяк и осунулся. – Он, наверное, сразу меня прогонит, а потом не захочет больше дружить. – Ты бы его прогнал, если бы он подошел к тебе с таким вопросом? – Нет, но… – Просто будь собой, Эдди. Поверь, для Ричи этого будет достаточно. Кстати, – девушка перевела взгляд куда-то поверх головы Каспбрака. – Вот он, идет. Эй, Тозиер! – она замахала рукой. – Иди-ка сюда! Эдди хочет тебя кое о чем спросить! И, наверняка, довольная собой, она дождалась, когда Ричи, не менее красный и смущенный, чем Эдди, подошел ближе и, развернувшись, ушла, оставив парней самих разбираться с самой неловкой в их жизни ситуацией. «ОН. ВСЕ. ЗНАЕТ!» – эта фраза уже не просто металась, она бешено вращалась, как ужаленный пчелой хомяк в своем колесе, в голове Ричи, когда Беверли подозвала его насмешливым: «Эдди хочет тебя кое о чем спросить!». Ясное же дело о чем. Ему конец. Всему в его жизни конец. Они поговорят, и можно будет пойти на Мост Поцелуев топиться. Ричи в красках представлял как взгляд Эдди, которым он обычно смотрел на него, вдруг меняется на тот, что доставался вечно задирающей их шайке Бауэрса, и он ощутил, что не сможет сделать и шага в сторону Эдди и Бев. Но, увы, его тело придерживалось другого мнения и, не смотря на то, что колени предательски подгибались, миг, и он уже стоял возле Каспбрака, словно кто-то управлял им, как гигантской марионеткой. Стоило ему оказаться рядом, как Марш ушла, оставив его один на один с раскрасневшимся Эдди, который явно жаждал порвать с их дружбой раз и навсегда. – Ты меня ненавидишь теперь, да? – Так тебе нравится Фред из одиннадцатого или Фил? Они начали говорить одновременно и оба воззрились друг на друга с явным недоумением. – С чего мне тебя ненавидеть?! – Какой еще Фред из одиннадцатого?! Кто такой Фил?! Эдди поднял ладонь вверх: – Подожди. Давай, отойдем куда-нибудь. На нас все пялятся. Он не стал уточнять, что пялятся все на них, в основном, из-за того, что совсем недавно он тут вопил на весь коридор, что явно привлекло к нему всеобщее внимание. А теперь оно стало достоянием и Ричи тоже. – Ты предлагаешь сбежать с уроков? Ты? – брови Тозиера недоуменно поползли вверх. Он на мгновение даже забыл о сковывающем его страхе перед воображаемым им концом их дружбы и недоумении от вопросов, которые задавал ему Эдди. – Идем. Давай же, – Каспбрак зашипел от нетерпения и, схватив Ричи за руку (ЗА РУКУ!), потянул его вслед за собой к выходу из школы. Шли они молча. И очень долго. Эдди периодически останавливался где-нибудь, оглядываясь, нервно покусывая нижнюю губу, и ворча: «Нет, тут тоже могут услышать», а Ричи только и мог, что тащиться за ним, глупо улыбаясь, потому что Эдди всю дорогу не выпускал его пальцев из своей маленькой горячей ладони, умудряясь при этом сжимать крепко, но не доставлять никакого неудобства пострадавшему позавчера указательному пальцу. И только когда он понял, к чему они приближаются, вместо приятного тепла, растекающегося вверх от руки, которую сжимал Эдди, к самому сердцу, его тут же как ведром холодной воды окатило. – Ммм… Нам обязательно идти на Мост Поцелуев, Эдс? Ноги Ричи тут же начали заплетаться, и Каспбраку тоже пришлось остановиться, потому что тащить Тозиера сил у него не хватало. – Почему нет? – глаза Эдди блестели вызовом. Ричи замялся. Кажется, Эдди действительно все знал, раз привел его сюда, и теперь молчать было бессмысленно, но подобрать нужных слов он никак не мог. Но Каспбраку и самому было что сказать: – Я видел тебя позавчера, когда ты шел от моста. Ричи чувствовал, как все внутри сковывает жутким холодом. Его рука, когда Эдди выпустил ее из своих пальцев, безжизненно повисла вдоль тела. – И видел надпись. Тозиер судорожно сглотнул, не зная, куда спрятать глаза. Вот сейчас, еще немного, и Эдди скажет ему, как же он теперь его ненавидит за эту глупую любовь к нему, и как им лучше никогда больше не общаться. – И хотел бы узнать, почему ты мне никогда не говорил, что любишь какую-то «F»? Мы же лучшие друзья. Я думал, мы друг другу обо всем рассказываем, – в глазах Эдди блестели слезы, но голос был тверд и уверен. – Или «F» - это он? – это Каспбрак добавил совсем тихо. – Бев говорит, что это может быть парень… Столько всего нужно было ответить. И про то, что это вовсе не «F» (как Эдди мог только такое подумать?). И поинтересоваться, откуда Беверли так хорошо осведомлена о его ориентации. Но Ричи смог выдавить только: – А если я скажу, что – парень, ты меня возненавидишь? – Конечно, нет! – Эдди потянулся к его лицу, словно хотел погладить, но потом вдруг опомнился и отдернул руку, после чего скрестил их на груди, чтобы наверняка не появилось больше такого опрометчивого желания. – А если… – Ричи храбро заглянул Каспбраку в глаза. – Если я скажу, что это не «F»? Сердце Эдди пропустило удар. – Если я скажу, что это – «Е»? Каспбрак ощутил необходимость поскорее достать ингалятор. – Если… – сказать это – словно в ледяную воду прыгнуть. Но Эдди вовсе не выглядел злым, и взгляд его оставался тем же, каким он всегда смотрел на Ричи. Надо было решаться. – Если я скажу, что я люблю тебя, ты меня возненавидишь? Эдди смотрел на него. Смотрел и смотрел. Смотрел несколько томительно-долгих секунд, когда Ричи уже попрощался с жизнью, ощущая на корне языка щелочную горечь и подступающие к глазам слезы. А потом вдруг порывисто подался вперед, вынужденный подняться на носочки, чтобы прижаться к губам Ричи кусачим и обиженным поцелуем, сквозь который слышалось недовольное: – Тогда почему ты написал «F», Тозиер? Почему ты такой идиот? Почему ты молчал? Ну, скажи мне, почему же ты такой идиот? Ричи держал Эдди, сминая его рубашку, прижимал к себе так крепко, как только мог. Эдди его целовал. Ни слова не сказав о бактериях, слюнях и прочем, что непременно влекут за собой поцелуи и что обычно он ненавидел. Не ругал его за то, что он кусал губы и теперь они были шершавыми. Только рассерженно дергал за спутанные кудри на затылке и шептал: – Я хочу тебя убить, Тозиер! Я столько дней мучился и гадал о том, кого же ты любишь! Какой же ты… А Ричи только и мог, что целовать его в ответ, стараясь запомнить то, какие у Эдди мягкие, нежные, сладкие губы, как выглядит мир, через скошенные сейчас на носу очки, запомнить все, как будто этот поцелуй никогда больше не повторился бы. Наконец, Эдди совсем уже обессилел: столько злости и радости он вложил в этот поцелуй. Кажется, нужно было немного подышать, и он привалился к часто вздымающейся груди Тозиера, позволяя сжать себя в кольце рук и уткнуться подбородком ему в макушку. – И все же я хочу тебя убить, – решил напомнить Эдди, всем телом ощущая, как Ричи довольно улыбается. – Я тоже тебя люблю, – хмыкнул тот в ответ. А потом осторожно попросил. – Можно я тебя еще раз поцелую? Каспбрак даже не знал, какие слова он больше мечтал услышать. – Да… Но, когда Ричи уже вновь привлек его к себе и нелепо прикрыл глаза, прежде чем потянуться к нему губами, он вдруг кое-что вспомнил. – Нет! Погоди-ка! Тозиер растерянно заморгал. – Никаких больше поцелуев, пока ты не пойдешь, и не исправишь «F» на «Е»! Почему ты написал «F», если любишь меня? Что с тобой вообще не так? – Я… не решился дописать, – Ричи всегда сдавался под напором Эдди, а сейчас вообще опешил от того, каким тот был рассерженным и одновременно с этим бесконечно милым. – Боялся, что ты возненавидишь меня, если поймешь. – Если ты не сделаешь все, как надо, ты меня больше никогда не поцелуешь, понял? Глаза Эдди рассерженно блестели, но губы дрожали от сдерживаемой улыбки. – Тогда пойдем сейчас, – Тозиер немного помедлил, а потом все же осторожно взял руку Эдди в свою. – Если хочешь, можешь дописать букву сам. – Вот уж нет! Ты это начал, ты и доделаешь! – не отпуская пальцев Ричи, Эдди умудрился ткнуть его локтем в бок (самый лучший жест любви из тех, на которые способен Эдди). – И, если ты опять занозишь палец, учти, я помогать тебе больше не буду, и не надейся! Ричи виновато опустил голову, но все же отметил с улыбкой, что, не смотря на свои слова, Эдди тут же проверил содержимое поясной сумки. – А еще мы должны Беверли новые щипчики. – Мне кажется, мы теперь много чего должны Беверли, – Тозиер хмыкнул, а потом прижал Эдди к себе, вновь целуя, не смотря на то, что тот тут же принялся колотить его по спине и пытаться сквозь поцелуй возмущаться: – Я же тебе сказал, что только после того, как ты все исправишь! Ты идиот, Ричи! А «идиот» явно было самым лучшим словом любви из репертуара Эдди.