Ты просто не старался.

      Сколько времени прошло – неизвестно. Но стоит ли говорить о том, что этого времени хватило для того, чтобы навсегда стереть искренность и надежду из изумрудных глаз? Наверное, стоит. Стоит ли говорить, что хороший, добрый, чуткий мальчик, попавший в плохую компанию, может навсегда утратить те качества, которыми он обладал ранее? Это же похоже на правду, верно? Стоит ли говорить, что нет никого опаснее человека, которому даровали огромную силу, и которому когда-то изо дня в день твердили, что он никчёмный и бесполезный? Стоит. Стоит ли говорить о том, что нет в мире человека страшнее, чем человек, потерявший свою человечность? Определённо стоит. И всё-таки говорить об этом слишком поздно. Поздно об этом даже думать. И особенно поздно пытаться все изменить, потому что исправить уже ничего нельзя, а вот до конца испортить – нате, пожалуйста! Жаль только тех, кто ничего в этом не смыслил, а особенно жаль Киришиму Эйджиро, потому что он, вообще-то, стал именно той чёртовой чертой, за которой была точка "невозврата". Наверное, именно из-за этого сейчас вместо его громких шагов, были шаги молодого человека в красных ботинках, которые слышались гораздо тише, а вместо звонкого смеха Эйджиро, сзади зловеще поскрипывали колёсики старого кожаного чемодана. Под этот не очень-то весёлый аккомпанемент Изуку вошёл, а точнее сказать, въехал на небольшую площадку. Пыльную, грязную, запачканную в чужой крови и слезах. Переступив через несколько ПРО-героев, он недовольно цокнул языком. Чемодан был достаточно тяжелым и перетаскивать его через каждую кочку большого удовольствия не доставляло. – Долго же ты, – упрекает его Шигараки. Томура мастерки это скрывает, но даже немного рад его приходу. Ещё одна человеческая кочка, и Изуку позволил себе опереться о железную ручку чемодана. – Уфх, это тяжело, знаешь ли, – отвечает он, поднимая взгляд на своего друга, – я весь измучился, пока тащил его! В этом они с Томурой были похожи: абсолютно никакой физической подготовки. – Ублюдки! – неожиданно слышится со стороны, и парни синхронно поворачиваются к источнику звука. – Какого хрена, блять?! Мидория удивлённо хлопает ресницами. – Каччан! Надо же, ты тоже пришёл на нашу вечеринку? – Ублюдки! – повторяет он. – Вы все! А ты, Деку, просто мразь. Куда ты дел моего лучшего друга?!       Изуку разочарованно вздыхает. – Ну, хэй! Раньше я думал, что я твой лучший друг. Прошлая их встреча была довольно веселой. Встреча Мидории и Киришимы. Именно тогда, когда Токио погряз в каждодневных кражах, насилии и хаосе (благодаря Лиге, конечно же), Деку и решил пригласить Красного Бунтаря на чашечку ароматного чая. Бакуго, почему-то, это не понравилось, но кто ж знал, кто ж знал. – Что ты сделал!? – надрывисто рычит Катсуки, ранее хриплый голос которого теперь был переломлен парочкой более высоких нот.       И все-таки у чая этого был просто великолепный привкус: боль, отчаяние и безысходность. – О, ты же знаешь, я люблю, ну, – Изуку развел руками над головой и протянул: – причу-у-уды. У него была простая, физическая, но чертовски интересная! На слове "чертовски" у Бакуго сжалось сердце, а от лукавой улыбки Изуку все нутро чуть наизнанку не вывернуло. Да, от его чересчур приторной улыбки тянуло блевать. – Так вот, – продолжил он, – и я по...       Катсуки совершенно бесцеремонно перебил его на полуслове: – Хватит трепаться! Где он?! – ему хочется подойти и врезать Деку, но приходится держать дистанцию. Позади ничком лежат двое раненых товарищей. Только сейчас Мидория замечает их тоже. – О! Это герой Шото там? Да, да, да? – он посылает ему воздушный поцелуй и мягко произносит: – Передай привет левому глазу Старателя. Со стороны звучит глухое "Да пошёл ты", и Изуку, засмущавшись, отмахивается. – Сдохни уже, твою мать. – А в детстве ты её уважал! – подметил злодей. – Если тебе так хочется узнать, – Бакуго застыл, внимая каждому слову Мидории, – мне всё было интересно, что будет, если я сломаю его... – Нет!.. – ...конечно, его полная форма просто нечто, но, знаешь, я немного разочарован, ведь ее лимит каких-то пять минут. Ну, вроде как.       Шигараки, все это время наблюдавший в стороне за их диалогов, наконец зашевелился. Он выпрямился, затем немного озадаченно глянул на Мидорию, который выглядел даже спокойнее обычного. – Может не надо? – слова Томуры звучат то ли с насмешкой, то ли с опаской. – Его нервная система и так шаткая...А Курогири не такой быстрый. Хм. Не быстрее этого чокнутого. – Верните! – Бакуго и правда хотел было рвануть к ним, но Изуку выставил одну руку вперёд. Это заставило его замереть на месте. Мидория встрепетнулся, прокашлялся, сложил руки в рупор, чтобы было немного погромче: – Да-да, хэ-Э-Э-Й-Й, КИРИШИМА-А, ВЫХОДИ-И!       У Катсуки сердце ухает в пятки. Он взволнованно озирется по сторонам. Прошло каких-то три дня, но для него эти три дня без Киришимы были сравнимы с вечностью. Если бы Эйджиро только знал, как паршиво он чувствовал себя всё это время. Каждый чёртов день. Каждый чёртов день он корит себя за то, что позволил ему на той практике уйти одному. Корил и за то, что назвал идиотом, неспособным мыслить рационально. За всё-за всё. И настолько сильно, что проходя мимо его комнаты, не выдерживал и всё-таки приоткрывал дверь, надеясь увидеть знакомую копну красных волос. Потому что мир без него представлялся совершенно... Пустым. Или же вообще не представлялся. Но что ещё! За эти три дня накопилось столько всего. Бакуго безумно хочется обсудить с ним тупые проделки Каминари и Серо. И, конечно же, сказать, что с ним бы они были ещё тупее, но все же... Не только это. Много других слов. Тёплых и важных, тех, которые раньше он никогда не решался говорить. Потому что это было "по-идиотски и до блевотного ванильно". И именно по всем этим причинам сердце его так яростно стучит в груди, к которой Катсуки прямо сейчас готов прижать Киришиму Эйджиро, и никогда не отпускать. Вторая рука Мидории медленно тянется к замку чемодана. Взрывокиллер, совершенно недоумевая от этого, все ещё пытается разглядеть Киришиму. Хоть где-нибудь. А лежащие за спиной товарищи, кажется, уже поняли, что происходит нечто ужасное. Что-то, что Бакуго ни в коем случае нельзя увидеть.       Тодороки сообразил самый первый, потому именно он самый первый выкрикивает: – Бакуго! Не смотри! Застежка с лязгом опускается вниз — из чемодана вываливается рука. Катсуки бросает на неё косой взгляд и вздрогивает.       Урарака жмурится и тихо всхлипывает. Секунда. И Катсуки понимает, что Киришимы здесь нет. Он смотрит на Изуку выжидающе. Он ждёт хоть какого-то объяснения. Две секунды. И Катсуки понимает, что Киришима все же здесь. Он смотрит на Изуку умоляюще. Он ждёт хоть какого-то отрицания. Три секунды. И Катсуки падает на колени, его сердце буквально останавливается на миг в понимании: Киришиму он к себе не прижмёт. Никогда. Он не смотрит на Изуку. Он понимает всё сам. – Я... – его голос звучит непривычно тихо, но кулаки он сжимает с силой. До хруста, до видимых белых костяшек. – Я не... – его голос дрожит, впервые за долгое время. Впервые слезы оказываются сильнее гордости. – Я не смог его спасти. Мидория смотрит на него, глазами, полными холода. И голосом, полным равнодушия, произносит: – Ты просто не старался.