Гербарий в коробке.

      Осенью Ривай мёрз. Просто чертовски.       — Знаешь, Ривай, мне кажется, что ты зачастил с прогулками под дождем, — Эрвин хмуро сводит брови и быстро перехватывает холодную руку Ривая. Тот, похоже, пытался взять что-то у него со стола.       — Ничего не зачастил, — вставил Аккерман и как-то обыденно-грубо сжал ладонь Смита, теплую и мягкую. В такую хотелось вплести пальцы и долго-долго не отпускать.       За окном бегала морось, стучала по карнизу и что-то грустно нашёптывала. Из всех знакомых Эрвина так сильно осень любил только Ривай. Он дышал этим влажным воздухом, терялся, как ребенок, среди пёстрых одеяний деревьев, приносил к себе в комнату мокрые листья и не говорил, что это мусор. Именно в это время он бывал на улице чаще, чем в кабинете, и ещё чаще — кашлял. Ну не видел Ривай смысла в осени без всего этого: глупых споров о свитерах, простуды, обсуждения костюмов на «этот пластиковый праздник», старых книг и сухих листьев между страниц. Кашель.       — Почему ты снова не носишь перчатки?       — Потому. Ты поел?       — Плохой ответ. Да, поел.       — Ну, тогда хорошо. Кстати, я сегодня буду здесь убираться, так что соизволь вынести свою задницу из кабинета к пяти.       — Перчатки…       Эрвин знал, что если Ривай не хочет отвечать на вопрос, то не ответит, и при этом продолжал беспокоиться, суетиться и кружить вокруг него, будто сам Ривай не понимал, как плохо болеть. А может, и не понимал. Попытавшись притянуть Ривая к себе, Смит получил лишь сухой поцелуй в щеку и спокойное: «Пойду разогрею картошку». И ушел, поганец. За окном продолжил тарабанить дождь, Эрвин глухо усмехнулся.

***

      Стрелки часов отстучали десять вечера. Ривая всё ещё не было дома. Дождь стеной, тёплый плед у камина. Смит в очередной раз откладывает книгу и поглядывает на часы. На звонки Ривай, как и всегда, не отвечал, и стоило только Смиту потянуться за трубкой ещё раз, как в дверь позвонили. Пулей метнувшись в коридор в одном халате и носках, Смит распахнул дверь. На пороге стоял Ривай, хмурый, мокрый до нитки, с горящими глазами и в жёлтом дождевике. Который, к сведению, был ему велик и больше напоминал мантию. Сам Ривай в нём был похож на волшебника без вкуса, накосячившего с очередным порталом и явившимся в этот мир против своей воли.       — Я припозднился, прости, — выпаливает Ривай и тут же, встав на цыпочки, целует Эрвина в щёку.       — Ничего, думаю, на то были причины, — мягко улыбается Эрвин и сразу же, нахмурившись, добавляет:       — А теперь иди скорее переоденься в сухие вещи — и на кухню.       Вердикт вынесен, можно идти кипятить чайник.

***

      Ривай забирается с ногами на диван, жмётся поближе к Эрвину и холодными пятками упирается в подлокотник.       — Это была очень удачная идея… — тихо говорит он и, поймав недоуменный взгляд Эрвина, продолжает. — Ну. Эту херь на кухню поставить.       Подразумевался диван, который они совсем недавно поставили прямо на кухню. Было даже удобнее, чем в гостиной.       Смит обхватывает мужа обеими руками и, смачно поцеловав в холодный нос, прижимает к себе.       — Задушишь.       — Не думаю, что тебе это навредит.       На плите грелся суп, сухими костяшками стучал за окном дождь. По радио, как и всегда, крутили что-то попсовое, «All stars», кажется, но они оба любили эту песню, будто им было пятнадцать и они целовались на чьей-то школьной вечеринке. С улицы Ривай занес грязь и листья, оставил в коридоре лужу от ботинок, которую, наверное, следовало бы вытереть.       Пускай. Они всё успеют.       — Я сегодня был в парке у дома Ханджи… Так вот. Если пройти вглубь, то можно выйти к озеру, — заговорил Ривай и закашлялся. Шмыгнул носом и продолжил. — Людей мало, одно удовольствие гулять. Такой громкий шёпот деревьев, они что-то говорят, говорят, перебрасываются словом-другим между собой и смыкают ветви над головой. Величественнее всех выглядит клён, знаешь, когда его листья падают в лужу и напоминают красивый узор. И ещё птицы щебечут, глухо, правда, но всё это похоже на чей-то оживленный диалог. Погоди. А какие птицы ещё остались вообще?       Ривай задумался, нахмурился и раздраженно дернул ногой.       — Эрвин, — позвал он грубо и, забросив голову, посмотрел Смиту в глаза. — Птицы на юг ещё улетают?       — Что? — встрепенувшись, Эрвин посмотрел на него. Кажется, он практически задремал, прижимая к себе это чертовски угловатое, полное мерзкого характера и ругательств, тельце.       Тельце. Смешное слово.       — Что слышал. Говорю, птицы ещё на юг улетают?       — Конечно, улетают.       Смит утвердительно кивает. Снова поцелуй в макушку. Ривай под ним снова начал дёргаться и ёрзать, будто его выбили из колеи эти глупые птицы. И действительно — выбили. Кажется, он хотел что-то ещё сказать, но тогда какие птицы сейчас улетают? И вообще, скоро ли все улетят? Ривай вообще мало чего знал о птицах, да и Эрвин, по существу, тоже. Зато Смит помнил яркие картинки из книжки, которую ему на восьмой день рождения подарил отец.       — Ты говорил про свою прогулку. Продолжай, — говорит Эрвин и спокойно целует Ривая в плечо. — Птицы и птицы, успокойся.       — Ладно. Так вот, знаешь, если бы я был пьян, то подумал бы, что это птицы лялякают. Нет, ты представь, иду и слышу диалог, мелкотня какая-то. Даже не сразу заметил. Обсуждают, кто какой сок любит, ну как те глупые диалоги в учебниках начальных классов, знаешь, да? А я подумал, блять, что это деревья. Дурость. «Quel jus préféres tu pour le petit déjeuner? — Le jus orange, et toi? — Je deteste le jus orange, pour moi, c’est mal cuisine! J’adore le jus de raisin».*       Ривай чертовски красиво говорит по-французски, и Эрвин, пусть и учил в школе немецкий, всегда с интересом слушает его. «И как у него все эти passé compose и laison не теряются?», — думалось иногда, но тут же почему-то исчезало. Эрвин всегда озадаченно наклоняет голову на бок и тихо посмеивается, когда его далеко не самый молодой Ривай пытается изобразить детскую интонацию, вскидывая брови и ломая голос в попытке передать всю соль обсуждения детских вкусовых предпочтений.       — Кстати, давно твоих учеников не видел, — пробормотал Эрвин и, услышав зловещее шипение на плите, подскочил с дивана. Суп, который он ненароком «прибавил» к чаю, бурлил добрые пятнадцать минут, пока к чертям не выпарился и не наполнил кухню паром. Следом за супругом подскочил и Ривай.       — Брысь, — шикнул недовольно и вцепился в тряпку. Смит закатывает глаза. Вот он — его комок нервов, стоит босыми ногами на кафеле и, чертыхаясь, что-то говорит про бестолочь Эрвина. Задирает рукава на огромном свитере, который отобрал у Эрвина, подтягивает такие же огромные домашние штаны и кашляет. В коридоре всё ещё была лужа, за окном всё ещё тарабанил дождь, и Эрвин всё ещё не понимает, о чём шептались птицы меж стволов ясеня.       Ривай, брямкнув ковшом, резко разворачивается и целует Эрвина в губы. Смит не упускает возможности притянуть его к себе, запустить руки под свитер, провести по выступающим позвонкам — и едва ли скрыть улыбку. Они двое, наверное, были похожи на сосущихся моллюсков, оторванных от жизни и без средств коммуникации вообще. На двух старых противных моллюсков.       Бытовое мешалось с романтикой, сырость от мытья полов напоминала о сырости за окном, а «All stars» не отличался от того, что играл в доме Эрвина, когда они познакомились.       Да, это была его вечеринка в честь дня рождения, и тогда Ривай честно сказал, что «вписка говно». Вечеринка и правда была дерьмовой.       Пятый дом после поворота направо и одиннадцатое окно по горизонтали, а по вертикали — второе. Эрвин не любил жить высоко, а на первом этаже слишком шумно для Ривая. Они поселились здесь, чтобы всем было хорошо, и вот они целуются посреди кухни, когда в коридоре всё ещё стоят грязные ботинки, когда под кроватью Ривая всё ещё в коробке лежит гербарий, и когда Эрвин всё ещё ждет заветных «My world's on fire, how about yours?».       Первым отлипает Ривай, шмыгает носом и, многозначительно чихнув, смотрит на Эрвина.       — Забыл про магазин сказать. Я не успел сходить, а ты, как вижу, на кухню не заглядывал, — говорит, когда красные циферки электронных часов на плите показывают 23:45. — Короче, сегодня на ужин будет разогретая картошка.       Эрвин любил и одновременно терпеть не мог эту проклятую манеру Ривая: отвлекаться на бытовые мелочи, давать себя целовать, проводить по костяшкам пальцев, касаться везде, где вздумается, но не носить перчатки и делать уборки в кабинете Эрвина по четвергам, вторникам и субботам, когда у него больше всего работы. Хотя, наверное, всё-таки больше любил. Эрвин, уверенно кивнув, открывает холодильник и подает мужу тарелку с картофелем, нежно целует в висок и погромче включает «All stars».       За окном всё ещё тарабанил дождь, в коридоре так и осталась лужа, а Ривай всё ещё мёрз. Просто чертовски.