Часть 1
23 ноября 2019 г., 00:45
Иногда она приходила ко мне сразу после работы и потому не успевала сменить форму на свою излюбленную растянутую тёмно-зелёную водолазку и джинсы с широкими штанинами (их можно было использовать вместо парашюта, я серьёзно). Я помогала ей вылезти из синей рубашки-кимоно и сразу же забрасывала её в стиральную машинку: Джен никогда не надевала вещи во второй раз, пока не убеждалась в том, что они чистые и на них нет ни молекулы постороннего запаха. Может быть поэтому всё в её гардеробе было таким выцветшим, бледным.
После этого я всегда в шутку боролась с ней, пока она не падала на кровать, и я не стягивала с неё мешковатые штаны. Я всегда коротко целовала её в выпирающие рёбра и сетовала на то, какая она худая. Она советовала мне заткнуться и посмотреть на себя в зеркало.
После я отправляла её в душ, а когда она возвращалась, я смотрела на её руки, и хмурилась, и ругала её. Не было ни дня, когда она бы не уколола себя иглой или не порезалась большими портновскими ножницами. Иногда мне казалось, что она делает это специально, чтобы позволить мне обработать все перекисью и наклеить миллион пластырей.
Потом она рассказывала мне о том, как прошёл день на работе, и как Мизуно-сан предложила новую инициативу, частью которой была бесплатная вышивка всем клиентам, купившим рубашку, и как это усложнит ее и без того загруженную жизнь в качестве менеджера по прикладным сервисам. Я внимательно слушала и охала, будто я не работала в том же самом магазине и не знала всю историю наизусть.
Когда мне надоедало, я брала её за подбородок и целовала прямо в пухлые губы, которые она всегда поджимала, будто боясь, что они рассыплются, если она расслабится. Расслабляться всегда было самым трудным для Джен, и я считала своим долгом ей помочь.
Она стонала совсем негромко, но иногда притягивала меня к себе и шептала мне на ухо самые разные глупости, от которых я хихикала и краснела. Иногда она немного обижалась, и я начинала её дразнить — в конечном итоге она всегда заваливала меня на кровать, садилась сверху и прижимала мои запястья к изголовью. Джен любила кусаться, а я любила прятаться от неё под одеялом, так что ей приходилось полностью меня обездвижить, чтобы крепко вцепиться в моё плечо белоснежными зубами.
Иногда мы занимались сексом на кухне, если моих соседок не было дома. Я подсаживала Джен на барную стойку и медленно зацеловывала все её тело. Она немного дрожала, и тогда я набрасывала на неё выстиранную и уже высохшую рубашку-кимоно. Было немного странно, будто мы никогда и не покидали магазин, в котором работали, и от этого во рту всегда было горькое послевкусие.
Джен всегда была немного агрессивнее со мной, чем я с ней. За каждым её движением я чувствовала отчаяние и одиночество.
Даже спустя два года отношений со мной, она всё ещё не могла поверить в то, что я рядом. Она могла проснуться посреди ночи в слезах и больно вцепиться в мою руку. Я просыпалась тоже и крепко её обнимала, пока она снова не начинала сопеть. Тогда я гладила её по жёстким чёрным волосам и шептала, как её люблю. Сказать ей это, когда она бодрствовала, я пока не решалась.
Спешить было некуда.
...Утром я всегда уходила раньше. В одиннадцать часов мы пересекались на втором этаже нашего магазина и коротко кланялись друг другу с едва заметной улыбкой, а потом расходились по своим отделам и не общались друг с другом до самого вечера, за исключением пары фраз по рации (мне приходилось использовать её полное имя и добавлять к нему «сан», чтобы не получить выговор за нарушение субординации). Так проходил целый день.
А вечером она снова приходила ко мне, и я помогала ей снять рубашку-кимоно.
