весной мы встретимся снова

      Нам не нравятся ответы, потому что зачастую мы задаём неправильные вопросы.       Мы не можем прописать диалоги, предсказать ситуации, сделать весь окружающий нас мир удобным для жизни. Мы бессильны перед собственной глупостью и бессознательно делаем одни и те же ошибки.       До встречи с Чимином Юнги было много чего непонятно. До встречи с Чимином Юнги сам себя не понимал, но после — запутался ещё больше.       Любовь — это не всегда спасение, не всегда счастье, не всегда — навсегда. До встречи с Чимином Юнги не верил в вечное и после — не стал. После встречи с Чимином всё стало только запутанней и в без того непростой жизни Юнги.       До встречи с Чимином было трудно.       И после — тоже…

*

      Юнги сидел за столиком на четыре персоны у окна в небольшой забегаловке на пересечении тринадцатой и девяносто четвертой по Таймлесс стрит и ковырялся картошкой в своём брусничном соусе.       Растворимый дешёвый кофе давно остыл, оставив на белой керамике тёмный налёт. На стёкла накрапывал дождь, размазывая улицу в нечто тёмно-серое с боке от фонарей на перекрёстке.       Юнги поднял уставшие глаза и уставился на барную стойку, за которой складывала салфетки официантка средних лет. Она сидела полубоком к Юнги и болтала ногой в некрасивой, но удобной обуви. Тётя Юнги тоже когда-то работала в подобном заведении и часто жаловалась на мозоли и стоптанные ноги.       Бледный кусочек кожи то и дело выглядывал из-под порвавшегося капрона на голени. Юбка чуть задралась и оголила острое колено. Женщина увлечённо сворачивала салфетки и что-то тихо напевала себе под нос. Казалось, что она и вовсе забыла о посетителях. В своих мыслях, с виду наивная. Вполне себе приятной наружности, но Юнги успел увидеть в её серо-синих глазах тоску и усталость. Хорошо скрываемую под толстым слоем из улыбок, морщинок в уголках глаз и задорных вопросах о «кофе или соке».       Эта горчичного цвета униформа ей не шла. К её светлым волосам подошло бы что-нибудь голубого или красного цвета. Этот грязно-жёлтый оттенял её круги под глазами от долгих и скучных ночных смен, а того и гляди — подработок, чтобы купить сынишке нормальный портфель в школу.       Такие люди, как она, повсюду.       В огромной толпе каждый второй — это тот, кто зарабатывает себе на холодильник и оплату счетов за электричество. Такие люди прозябают в душных офисах, на стройках, в кафетериях и других работах, за которые хотя бы платят.       И есть Юнги.       Мечется с работы на работу и не задерживается подолгу, потому что нутро саднить начинает от этой рутины, которая попросту ему противна. Он ищет себя. Пробует, смакует, сразу выплёвывает или жуёт из последних сил, надеясь, что окажется чем-то стоящим, а не просто куском гудрона.       Юнги ухмыльнулся, узнав мелодию, которую напевала официантка, и вновь вперил взгляд в свою тарелку. Картошка была слишком жирной, недосоленной, но винить повара ему не хотелось. Он его даже понимал. Два часа ночи, а какой-то идиот запёрся в кафешку вместо того, чтобы преспокойно сидеть дома и доедать пиццу двухдневной давности. Ещё бы тут не злиться и делать вкусный фастфуд.       Юнги размазывал остатки кофе по бортикам чашки и всматривался в коричневый водоворот, когда входная дверь звякнула, оповещая о новом посетителе. Очередной полуночник, у которого были свои причины не идти домой в столь поздний час.       У Юнги они были простыми: одинокая квартирка с плесенью по углам; её серые стены и гнетущее чувство одиночества. В воздухе всегда витал запах прокрастинации и меланхолии, протухшей еды и сырости. Юнги метался из угла в угол каждый божий день в надежде встать уже по фен-шуй и найти хоть какое-то успокоение. Но стены так и продолжали быть серыми, и всё больше и больше начинало казаться, что точка дзена находилась под самым потолком, на крюке, за который цеплялась люстра.       Юнги как мог вытаскивал себя во всевозможные места; неважно было, бары то, клубы или обыкновенный парк. Лишь бы не одному в квартире.       Раздалось звонкое приветствие официантки и тяжёлый «бух» от её обуви. Она прошла мимо Юнги, бросив на него приветливый взгляд. Тот состроил похожую гримасу в ответ и зачерпнул картошкой немного сладкого соуса. За спиной слышалось какое-то копошение и скрежет мебели, в окно продолжал барабанить дождь, а на языке образовался неприятный налёт от кофе.       Позади раздалось очередное бормотание и послышались тяжёлые шаги. Массивная обувь стучала о кафельный пол размеренно, но как-то неуверенно. Слышался лязг цепочки и скрип подошвы.       Юнги подпёр кулаком щёку и утопил картошку в соусе. В этот момент его накрыла тень: чьё-то тело перегородило свет, а в воздухе запахло палёными шинами и сыростью.       Первое, что он увидел, когда поднял голову, — это незнакомые глаза. Красные, опухшие, безумные. Незнакомый парень потянулся рукой к тарелке и, не спрашивая, своровал несколько долек картошки.       — Это моё, вообще-то, — сказал слишком неубедительно и прищурился, смотря на незнакомца оценивающим взглядом. — И я жду кое-кого.       Ответ был лаконичным:       — Знаю.       Голос охрипший, словно сорванный от долгих криков или целой пачки сигарет подряд. Волосы покрыты моросью, слиплись в бледные сосульки. Губы красные, искусанные, а взгляд — прожигающий насквозь.       Незнакомец больше ничего не сказал. Он без спросу приземлился на диванчик напротив Юнги и продолжал, продолжал смотреть, не отрывая глаз и на секунду, словно одно движение веками — и Юнги рассеется, как дым на ветру.       Юнги молчал в ответ. Его не тянуло прерывать эту бесшумную беседу вопросами типа «ты вообще кто?», «какого чёрта тебе здесь нужно?». В незнакомых глазах Юнги увидел лишь зияющую пустоту и скорбь.       Он лениво откинулся на спинку дивана. Тот протяжно скрипнул в ответ и скрежетнул ножкой по полу. Юнги достал из внутреннего кармана мятую пачку сигарет с зажигалкой внутри. Незнакомец забрался на сиденье с ногами и принялся почёсывать содранное в кровь колено через дырку в джинсах. Юнги зажёг сигарету и вперил взгляд в окно. Фонари чуть пошатывались; ветер, как помело, гонял мусор по мокрым дорогам, пробирался за воротник случайным прохожим, а лицо Юнги прожигал пристальный взгляд.       — Завязывай, — прохрипел он и стряхнул пепел в стакан с недопитой водой.       — Курить вредно, — был ответ, а на губах на долю секунды промелькнула улыбка.       Мимо прошагала официантка и бросила на Юнги осуждающий взгляд. Он не обратил на него внимания. Он и сам всё прекрасно понимает, нотации ему ни к чему.       — Потому и курю.       Юнги затянулся ещё раз и выпустил в потолок несколько колец. Незнакомец улыбнулся шире, прослеживая глазами, как те ударяются о лампы и исчезают за ними, в темноте.       — А я так и не научился, — с долей ностальгии в голосе заметил парень и притянул колени ближе к груди. Он взял ещё несколько долек картошки; примеряясь к соусу сморщенным носом и скептичным взглядом, решил что и так будет нормально. — Как ты вообще можешь есть это вместе, не пойму…       Юнги просто пожал плечами и потянулся сигаретой к стакану, но подошедшая официантка остановила его, сухо покашляв.       — Тут нельзя курить, — сказала она, явно не радуясь этим словам. — Так что с вас два доллара сверху за пепельницу.       Она поставила перед Юнги новый стакан с водой, а на место старого — пепельницу, явно видавшую лучшие времена. Возможно, свою личную.       — Слышал? — сказал Юнги и пнул ногой незнакомца под столом по ботинку. — Раз ешь мою еду, изволь платить.       Незнакомец закатил глаза, но к карману потянулся. Он вытащил помятые купюры и вручил их женщине.       — Вот, за заказ, пепельницу и чаевые. Спасибо.       Та кивнула в благодарность, уточнила, нужно ли ещё что-нибудь и ретировалась к стойке, заниматься своими делами.       Помещение вновь заполнилось ненавязчивым мычанием мелодии, размеренным тиканьем старых часов над стойкой и потрескиванием табака в крепкой сигарете.       Незнакомец полез в другой карман бомбера и выудил оттуда пару детских пластырей с изображением «Улицы Сезам». Юнги усмехнулся, но ничего не сказал. Да парень и не обратил на смешок внимания. Он бережно отлепил защитный слой и принялся было лепить пластырь к ранке на колене, но Юнги остановил его очередным пинком.       — Промыть рану нужно, дурень. Заразу занёс.       Незнакомец взглянул на Юнги, после — на колено и широко улыбнулся. Он запрокинул голову назад и засмеялся. Сначала приглушённо, а потом громче. Юнги закатил глаза и потушил сигарету. Он отпил немного воды из стакана и пододвинул его к истеричному парню.       — На вот, салфетки намочи и протри, идиот. Да прекращай ржать уже…       Тот вытер с глаз проступившие слёзы, и по его сморщенному носу было видно, что сдерживать их бурный поток ему было тяжело. Казалось, что ещё одно лишнее слово и действие, и этот парень развалится на месте, рассыплется мелким звонким хрусталём и ничто на свете не будет способно собрать его воедино.       — Д-да.       Парень потянулся рукой к салфеткам, смочил их в воде, расплескав большую часть по столу, и, шипя, протёр ушиб.       — Всегда забываю, — сказал он уже тише.       С его чёлки падали последние дождевые капли прямо на джинсу, нос постоянно хлюпал и вытирался мокрым рукавом бомбера.       — Спасибо, что напоминаешь.       Юнги молча следил за рваными, дрожащими движениями покоцанных рук незнакомца; за его неуклюжими подёргиваниями. Словно ему было непривычно просто сидеть и спокойно что-то делать. Каждый взмах руки — плавный, но стремительный. Каждый поворот головы — чёткий и импульсивный. В его позе была сила, смешанная с желанием быть защищённым. Каждый его мимолётный взгляд на Юнги был наполнен чем-то, что тот ещё не смог распознать.       Когда ранки были промыты, а пластыри скрыли их из виду, оставив только улыбающиеся рожицы персонажей, выглядывающих из-под рваной джинсы; когда незнакомец опустил ноги на пол и принялся сырыми, развалившимися салфетками убирать влагу со стола, Юнги произнёс:       — И как звать тебя, чудик?       Ответ был незамедлительным, словно незнакомец только и делал, что ждал этого вопроса:       — Чимин. Пак Чимин.       Юнги поднял уголки губ вверх и встал с дивана. Чимин непонимающе уставился на него снизу вверх, не зная, рвануть ли следом или остаться сидеть.       — Ну что, Чимин Пак Чимин. Не против снова немного промокнуть? — спросил Юнги и протянул ладонь, догадываясь по нарастающей улыбке, что нет, точно не против.

*

      Привыкать к чему-то непросто. Перемены любят немногие и Юнги не исключение.       Вывалившись из окна квартирки наполовину, он зажёг излюбленную сигарету и уставился вдаль, через шоссе на новостройку. Даже сейчас, посреди ночи, люди ваяли новое; возводили стены, открывали окна для чего-то нового, для кого-то, кого они знать не могли и не хотели.       Трудились, не покладая рук, возводя этаж за этажом, здание за зданием, просто потому что им так сказали. Это их работа, делать из груды кирпичей и балок нечто, к чему в будущем люди будут привыкать.       Обставлять по своему вкусу, основывать вокруг себя удобную для них атмосферу быта и уюта. Подстраивать этот малюсенький мирок для себя, чтобы у них появилась мнимая надежда на то, что именно этот уголок станет их обителью счастья.       Юнги стряхнул пепел, который, подхваченный промёрзлым вечерним ветром, упал на капот чьего-то автомобиля. Огонёк сигнализации размеренно мигал, попадая в ритм гудению автомобилей на дороге.       Юнги поёжился и сплюнул горькую слюну.       — Ты замёрзнешь, — раздалось тихое позади, и Юнги на автомате обернулся.       Чимин, недолго думая, в два шага подошёл к Юнги и прильнул грудью к спине, обтянутой тонкой тканью белой футболки. Её давно было пора пустить на тряпки, но он слишком дорожил вещами, которые ему по сути были не нужны. Юнги долго привыкал ко всему, но если привыкал, из головы выбросить этого никак не мог.       Спину обдало жаром от тёплой груди Чимина, а по рёбрам едва заметно пролетела рябь от размеренно бьющегося сердца. Тудум. Тудум.       — О чём думаешь?       Юнги боднул висок Чимина и выпустил дым в окно. Очередной поток подхватил столп и развеял его по темноте ночи.       — О неизменности бытия.       Чимин издал приглушённый смешок и обвил руками талию Юнги. Его тёплые, небольшие ладони легли на грудь, а пухлые сухие губы прижались к шее.       — Ты можешь не думать хотя бы пять минут? Пошли спать. В кровати тепло.       Юнги кивнул в темноту и потушил сигарету о карниз, размазывая чёрный пепел по некогда покрытому белой краской металлу.       Привыкать к чему-либо трудно, но в конце концов привычка станет неотъемлемой частью тебя. И привычка лежать в одной постели рядом с Чимином — явно из самых лучших.

*

      Когда весна радовала дождями, они неустанно сидели в его квартире и бездельничали сутками напролёт.       В ясные ночи, они раскрашивали небо своими историями, лёжа на собранном из лоскутов одеяле и видели звёзды в глазах друг друга.       Чимин подносил ладони Юнги к своему лицу и полной грудью вдыхал запах сигарет, касался языком пальцев и смаковал их солоноватый привкус. Юнги без устали зарывался носом в волосах Чимина и покрывал невесомыми поцелуями его макушку.       День за днём эта привычка становилась зависимостью. До дрожи во всём теле хотелось прикоснуться к этим содранным в кровь коленям и губами залечить каждую незначительную ранку. До скрежета зубов хотелось впиваться в выступающие венки на шее и терзать нежную кожу до синяков.       Чимин казался Юнги спасением. Его безмолвные молитвы в бескрайность неба были услышаны. Юнги, сам того не подозревая, хотел быть зависимым от чего-либо. Поэтому он и начал курить. Со скуки, от отчаяния, от потребности занять себя на минуту хоть чем-нибудь. Смотреть на истлевающую тонкую бумагу в своих руках и наблюдать за хаотичными потугами дыма, который забивался в глаза и саднил горло.       Поначалу он любил эти моменты лёгкой эйфории в голове, когда никотин забирался в мозг и обволакивал сознание, лишая ориентации. Но эффект был недолговечен. Чем больше он курил, тем меньше это приносило ему удовлетворения. Это стало простой привычкой и ритуалом. Выкурить одну-другую утром, когда во рту словно нагадили; разбавить скучный досуг; «догнаться» после еды; найти повод, чтобы увильнуть от надоедающего начальника. В никотине он нашёл какое-никакое, но спасение. А потом пришёл Чимин. Вырос из ниоткуда и разбавил собой жизнь Юнги.       Он, бывало, ловил себя на том, что смотрел на то, как Чимин ходил по квартирке и просто расставлял вещи. Чимин ничего не выбрасывал, ничего не приносил, не покупал. Он просто расставлял всё на свои места. Юнги смотрел и понимал, что именно этому углу не хватало того драного пуфика, вдоль и поперёк перелатанного на скорую руку. Чимин не выкидывал драные вещи, старые вещи, некрасивые вещи. Прикасаясь к ним он делал их новее, прекраснее, гармоничнее.       Теперь в серых стенах Юнги видел оттенки белого, как волосы; алого, как губы; чайного, как глаза. В скрежете мебели слышал шёпот; в шуме воды на кухне — тихое пение. С Чимином всё оказалось настолько простым: мысли уплывали вместе с дымом, боль уходила с поцелуями, пустота заполнялась горячими ладонями на груди.       Юнги иногда не спалось. Часто.       Ветер в окно бился слишком громко, луна светила слишком ярко даже за задёрнутыми шторами. Он вставал, проводил ладонью по сонному лицу спящего рядом парня и уходил на балкон. Рубашка всё время была холодной и насквозь пропиталась сигаретами. Она почти не грела, пропуская ветер под тонкий ситец. Локти протёрлись почти до дыр, половина пуговиц давно разлетелась по углам. Пепел попадал на руки, обжигал и тут же уносился порывом. Но Юнги не спалось.       Мысли возвращались одна за другой, застилая здравый смысл и зарождая сомнения. Юнги не спалось, зная, что хорошее рано или поздно заканчивается.       Он как мог отгонял это на время, но то цеплялось за подкорку и следующей ночью влезало в самый центр и пускало корни.       Почему так внезапно? Надолго ли? Почему он?       Юнги часто вставал в дверях балкона и смотрел на спящего Чимина, который с головой залез под одеяло. Почему Юнги не с ним? Там тепло. Там его запах, а не пыльной улицы и никотина. В руках Юнги может быть ладонь Чимина, а не сигарета. Почему Юнги не спит?

*

      Раньше в бумажнике Юнги были мелкие купюры, сотни чеков и визиток, а теперь полно пластырей и дешёвая фотка за доллар из автомата в торговом центре. На ней Юнги счастливый. На ней счастливый Чимин, который смотрит на Юнги взглядом, который тот так и не мог понять до сих пор. Кажется, что Чимин вообще никогда не моргает.       Чимин не любил улыбаться без повода, потому что говорил, что так он не видит Юнги. Чимин всё время касался, даже на секунду, словно проверял, что Юнги настоящий, из плоти и крови. Что это не иллюзия и что он и правда рядом. Юнги любил это и не понимал.       Иногда Чимин, заваливаясь домой с работы, первым делом падал на Юнги и сжимал его до хруста костей. Иногда он попросту залетал в дом с видом бешеного зверя, глазами во всё лицо и, душа в объятиях, успокаивался.       — Я так рад, что ты здесь, — говорил он в шею Юнги едва слышно, а Юнги старался не дрожать.       Чимин был зависим. Стал практически сразу, как встретил Юнги. Юнги тоже хотел стать зависимым от чего-то, но, похоже, стал тем, в ком нуждаются.       Это пугало, это льстило, это придавало сил и уверенности, это утомляло.       — Я просто хочу, чтобы ты был рядом, — говорил Чимин на каждый недоумевающий взгляд.       — Пожалуйста, будь со мной, Юнги, — говорил Чимин, зарываясь пальцами в тёмные волосы и впиваясь жадным поцелуем в губы.       — Пожалуйста, будь… — укусом в шею прямо над ключицей.       Юнги был. Всем, для Чимина. Юнги хотел, чтобы и Чимин стал для него тем же.

*

      У Юнги тату на шее. Не первое, но было так же больно. Алый контур пухлых губ прямо над ключицей. Она останется с Юнги навсегда. Но зачем, когда Чимин рядом?       Юнги думал об этом, выкуривая уже третью сигарету подряд. Той ночью ещё и моросило. Капли с карниза этажом выше лениво капали на руку и скатывались вниз, пропадая в черноте ночи.       Хватит, мысли. Прекратите, пожалуйста.

*

      Был поздний вечер. Тучи собирались над городом, предвещая о проливном дожде. Юнги порылся на стуле и надел любимую куртку. Он проверил свой телефон: сообщение от Чимина.       «Так что за повод, Юнги?)»       Он нажал на блокировку экрана, запихнул телефон в карман джинсов и, схватив ключи из миски на столе, вышел из квартиры.       Чимина всегда было много. Чимина часто не хватало. Юнги бросало из стороны в сторону, как лист во время урагана. Его уносило далеко за пределы сознания, прибивало к углу дома, закидывало куда-то на крышу или забивало в водосток. Юнги хотелось понять, что с ним. Что с Чимином. Все взгляды, касания, поцелуи, слова, крики, смех. Всё было так привычно, всего было так много, а когда Чимина не было рядом — пусто.       Юнги коснулся тату на шее, провёл по нему пальцами и свернул за угол дома. До перекрёстка, где они встречаются — десять минут пешком. Он успеет выкурить сигарету, и Чимин не заметит.       Ему это не нравилось. «Не губи себя», — говорил он. «Будь здоровым, Юнги», — шептал он, забирая из рук зажжённую сигарету, и тушил её о подоконник.       Юнги кивал. Он хотел бросить. Ради себя же. Ради Чимина. Чтобы отныне одной лишь зависимостью стал он и ничто больше.       Избавляться от привычек непросто. Это сложно и порой не хочется. Юнги хотел попробовать. Отдать себя так же кому-то, как отдались ему.       На ветру курить неудобно: порывы подхватывают дым, раздувают огонёк, и Юнги не хватает, чтобы накуриться. Но он больше не будет. Пообещал себе. Ради Чимина. Он попробует. Постарается.       Юнги остановился на светофоре и увидел через дорогу ярко-красную куртку Чимина. В груди приятно потеплело. Юнги нравилось это чувство. Понравилось сразу. Это лучше сигарет.       Чимин, по-видимости, тоже заметил Юнги и помахал. Юнги улыбнулся. Он стал делать так чаще. Юнги достал телефон из кармана и напечатал сообщение:       «забыл, что за великий день сегодня?»       «что?», — был ответ.       «год, как мы знакомы, идиот)»       Ответа не последовало.       Юнги поднял глаза и посмотрел на Чимина. Тот стоял на месте как вкопанный и смотрел на Юнги не отрываясь. Светофор зажёгся зелёным, и Юнги сделал шаг.       — Стой! — что есть мочи закричал Чимин и рванул вперёд, прямо на Юнги. — Юнги, стой на месте! Стой!       Но Юнги рванул навстречу. Светофор горел красным, человек в красном бомбере бежал вперёд, смотрел только вперёд. Юнги не успел. Он резко остановился, когда раздался визг тормозов и звонкий удар о бетонный столб.

*

      Вода хлынула резко, не предупредив мелкими крапинками на асфальте. Юнги сидел в пяти метрах от аварии и смотрел только на вывернутое под неестественным углом тело парня в красном бомбере. Грузовой автомобиль протяжно вопил под головой водителя на руле.       «Стой», — доносилось эхом в голове, а глаза застилала влага.       — Чимин? — сказал Юнги и на карачках пополз вперёд, сдирая ладони и колени об асфальт. — Эй, Чимин?       Он аккуратно, чтобы не потревожить, прильнул пальцами к алой от крови щеке и смахнул с глаз белую чёлку.       — Чимин? — голос задрожал и сорвался на последнем слоге. Юнги умывал под дождём любимое лицо и пытался растормошить, пробудить ото сна. — Посмотри на меня, эй…       Веки Чимина дрожали, алые капли затекали в глаза и топили чайную радужку.       — Иди, — шепнули алые губы.       — Что? — Юнги склонился ниже, прильнул практически вплотную. — Что?       — Иди, — вновь шепнул Чимин. Его голос был хриплым, тонким. — Я спас. Получилось.       — Нет!       — Иди, я буду ждать тебя. Там.       — Что? Нет! Я никуда не пойду! Эй! Чимин! Нет! Боже, нет! Не закрывай глаза, эй! Чимин! Чимин!       Юнги хотел, чтобы Чимин был рядом. Он этого правда хотел. Он отгонял мысли в сторону и старался отдавать всего себя другому человеку. У него это начинало получаться. Он становился зависимым от кого-то, как и хотел. Он наконец-то полюбил и добился взаимности. В Чимине было всё, чего хотел Юнги. Чимина было много. Чимина стало мало. Чимина не стало вообще.       Он не верил, не хотел. Не мог попросту понять что, как и почему? Он вспомнил те бессонные вечера и ночи на балконе, когда что-то попросту верещало в его голове, чтобы Юнги не привыкал, не приобретал эту новую зависимость, потому что это будет если не на всегда, то надолго. Что этим он будет убивать себя шаг за шагом; что каждая привычка и привязанность станет рано или поздно отголоском боли в лёгких, в сердце, в голове. Но Юнги шёл. Упрямо, вперёд. Не останавливался. И получил то, чего желал.       «Иди», — маякнуло в голове сквозь шум дождя. Чужое тело в руках давно перестало мелко дрожать. Яркие пластыри на коленях отклеивались и норовили вот-вот оторваться.       «Иди, я буду ждать тебя», — вспыхнуло как маяк, но Юнги продолжал прижимать тело Чимина к себе и зарываться носом в белёсых, слипшихся от влаги, волосах.       «Там».       Нет.       Юнги ни за что на свете не хотел выпускать его больше из рук. Он оставит его себе и только себе. Он никому не позволит отнять у него то, что по праву стало принадлежать ему. Нет.       «Я спас. Получилось».       Чимин, ты просто…       Смысла нет. Юнги потерял его. Всё потерялось.       «Иди».       У Юнги не было сил, чтобы сделать шаг. Шаг от него. Никогда больше.       «Я буду ждать тебя».       Чёрт.

*

      Зависимость плохо сказалась на всём, особенно на лёгких. Они не справлялись уже через один квартал, пока Юнги бежал вперёд от Чимина, чтобы найти его там. Его ноги промокли насквозь, пелена слёз застилала глаза, а дождя — дорогу. Он не видел ничего, он просто бежал. Словно ещё мгновение — и он не успеет. Не успеет и больше не увидит его.       Он бежал прочь от Чимина. Он никогда не хотел этого, он бы себе не позволил этого сделать: бросить и убежать от того, кого он так сильно полюбил.       Закусочная через дорогу неприветливо мигала вывеской «24 часа», и Юнги остановился. А что, если он ошибся? Что, если это всего лишь игра его больного воображения? Что если всё «не»? Там не сидит Чимин. Там не сидит официантка в униформе противно-жёлтого цвета? Что, если там больше не подают брусничный соус к картошке? Что тогда?       Юнги заломал пальцы, стараясь под каплями дождя отмыть их от крови хотя бы немного. Он пригладил волосы и вытер щёки от слёз.       Юнги перешёл дорогу и несмело, дрожащей рукой толкнул дверь. Та оповестила перезвоном колокольчика о новом посетителе, и Юнги вошёл.       — Добро пожаловать! — официантка вскочила со своего стула у стойки, бухнула некрасивой обувью об пол и подошла к Юнги. — Присаживайтесь за любой столик, я принесу меню.       — Не нужно, — покачал головой Юнги, останавливая взгляд на белёсой макушке за столиком на четверых у большого окна. — Меня ждут.       — Хорошо. Воды? Кофе?       — Воды, — даже не смотря на неё, ответил Юнги и сделал неуверенный шаг вперёд.       Тот же красный бомбер, всклокоченная шевелюра и прижатые колени к груди. Юнги остановился возле стола и продолжал смотреть, не мигая. Чимин, заметив чьё-то присутствие, повернул голову и заглянул Юнги прямо в глаза. Юнги не знал этого взгляда. Юнги помнил этот взгляд у себя же. Тогда, год назад, в тот день, когда Чимин остановился перед его столиком и…       Юнги потянулся рукой к тарелке и, не спрашивая, своровал несколько долек картошки.       — Это моё, вообще-то, — сказал Чимин слишком неубедительно и прищурился, смотря на незнакомого ему Юнги оценивающим взглядом. — И я жду кое-кого.       Ответ был лаконичным:       — Знаю.

the end?