Порнушечных дел мастерица

Няньцин сам себе кажется невозможно маленьким и слабым. Он не вырвется даже, если захочет, — руки Его Высочества наследного принца почти без грубости ощупывают его тело, сминают кожу. Мэй Няньцин только дергается, когда Цзюнь У щипает его слишком сильно, и на алебастровой коже расцветают алыми каплями следы неосторожной силы. Няньцин лежит под ним весь открытый, нагой и абсолютно беззащитный. Он никогда не считал своё тело хрупким, а себя недостаточно сильным, но сейчас, когда над ним буквально склонился зверь, он чувствует себя загнанным в угол кроликом. — Ваше Высочество, — тянет Няньцин, не до конца понимая, чего хочет: чтобы Небесный Император остановился или чтобы перешел к решительным действиям. Цзюнь У не нужны подсказки и, куда смешнее, приказы от предателя — он отклоняется, снимает с себя остатки одежд. Няньцин плотно закрывает глаза, только слышит шуршание. Император такой могущественный, такой красивый, что аж глаза слепит. Он не соврал, когда говорил, что Цзюнь У при Уюн был в тысячи раз добрее и удачливее Се Ляня, но это было две тысячи лет назад. От светлого принца осталось только изуродованное шрамами лицо, от благочестивого света — эманации демонической силы. По ночам Мэй Няньцин боится засыпать рядом с Его Высочеством: всё ждет, когда в порыве безумия его прикончат за предательство. Однако согласие на это Няньцин дает добровольно. Он прислушивается к собственному биению сердца, следит, чтобы дыхание не становилось порывистым от возбуждения страха. Он так сосредотачивается на своих ощущениях, что касание чужой руки к своей коже ощущает лишь на периферии сознания, не обращает внимания. И удивленно распахивает глаза, когда пальцы чужой руки смыкаются у него на шее. — Страшно, жрец? Мэй Няньцин смотрит на Цзюнь У испуганным и — на мгновение — затравленным взглядом. Эмоции в глазах выдают его с потрохами, но Цзюнь У важны слова. — Страшно, — признается Няньцин и горько признает себя не только предателем, но еще и трусом. — Очень страшно. Наследный принц Уюн смотрит несколько секунд на Няньцина нечитаемым взглядом, прямым до боли. Мэй Няньцин не понимает, что тот чувствует — ярость, раздражение или равнодушие. — Вообще-то, — Цзюнь У прерывается, облизывает губы, и Няньцин сосредоточенно смотрит, как кончик языка невесомо прикасается к коже. Губы у Императора влажные, правильной формы и красивые. Мэй Няньцин часто и подолгу смотрел на них еще при существовании Уюн, — …вообще-то ты твердый. — О? Цзюнь У убирает руку, и Няньцину хватает кинуть всего один взгляд, чтобы понять: о да, его маленький жрец абсолютно твердый. Лицо Мэй Няньцина сразу становится красным, глаза блестят в смущении. Он неловко поворачивает голову набок и снова прикрывает веки: на принца Уюна стыдно смотреть. Цзюнь У тихо хмыкает, наклоняется. Демонам не нужно дыхание, но их кожа горячая. Мэй Няньцин чувствует тепло на бедрах, легкий поцелуй на коже… и влажный язык на верхней плоти члена. — Ты!.. Бывший Повелитель Ветров неприлично хрюкает, Лин Вэнь прячет улыбку за раскрытым свитком. Будь здесь Уду, он бы гневно выкрикнул «Вздор!» и дал младшему брату подзатыльник за чтение таких пошлостей. — Это достопочтенная Цзэ даже представить не может, кто мог написать подобную чушь, — совсем нагло врет Лин Вэнь и, обмакивая кисть в чернила выводит новый непристойный иероглиф. Если когда-нибудь наставнику Мэю и Небесному Владыке перепадет в руки эта порочащая все моральные устои рукопись, Небесная Столица рискует оказаться сожженной вновь.