Что за грязь на твоих руках

Хаяф ворочался и потерянно стонал во сне. Ему чудилось, что он стоит в центре опалённой равнины. Рядом не было ни мёртвых, ни живых, даже ветер не смел залетать в это гиблое место. Тхатма, проклятая земля, дышала жаром, и только он — муравей, он — ничтожный, полз по её громадному телу. Боги содрали с неё плодородный покров, и Тхатма мстила их детям, вытягивая из них жизнь вместе с каплями влаги. Хаяф взглянул в ослепительные небеса. Белое солнце стояло почти отвесно, поливая лучами и без того иссушённую землю. Он облизнул пересохшие губы и представил, как прохладная вода наполняет рот, разбавляя вязкую слюну и снимая жажду... От этих мыслей он хотел взвыть горестно, как шакал, но лишь хриплый стон вырвался из его горла. Этот стон разбудил его. Где-то далеко едва слышно лаяла собака, и этот звук отозвался в его сердце радостью, хотя в памяти всё ещё жило безмолвие Опалённых земель. Насилу Хаяф разомкнул опухшие веки и потянулся за кувшином воды, что стоял у его изголовья. По глиняным стенам плясали тени — то ветер качал свисавшую с крыши солому. Наблюдая за их мельтешением, Хаяф стал опять погружаться в дрёму. Ему снилась женщина. Нищенка, что влачила жалкое существование на улицах Таггарота. Она была бледной, как высохшая трава степей. Один глаз у неё был чернее самой тьмы, а другой — прозрачный и серый, полный безбрежной печали. Все сторонились её, а она по утрам подбирала объедки, чтобы после весь день и всю ночь провести у храма. Когда люди замечали её у своих домов, они гнали её прочь камнями и палками. Она молча сносила побои и после старалась уйти, а мальчишки бежали за ней и смеялись. Но стоило ей обернуться, как они убегали с криками ужаса и восторга при виде её мёртвого глаза, не замечая, с каким смирением и болью другой глаз — добрый — глядит им вслед. Прости меня, прости, прошу, умоляю, — скулил Хаяф, хоть знал, что уже прощён и не её прощение ему нужно. Однажды нищенка пропала на несколько месяцев, а когда вернулась, то носила дитя в своём разбухшем чреве. Из-за этого она стала для всех ещё омерзительнее, побои стали чаще и яростнее, она сгибалась от них, но жила, как и прежде, питаясь объедками, которые подбирала на улицах по утрам. Живот её рос, а вместе с ним росла и людская ненависть. Как и многим детям тогда, Хаяфу было противно и любопытно. Однажды глухой ночью он положил на порог дома лепёшку, начинённую навозом, и проснулся ни свет ни заря, чтобы видеть, как нищенка жадно её поедает. Он вскочил от собственного крика и долго смотрел в потолок воспалённым взглядом. Он не знал, что заставило его закричать, но ощущение неясной угрозы не отступало. Вдруг он вспомнил, как однажды проснулся в пустыне беззвёздной ночью, вспомнил жёлтые глаза и смрадное дыхание зверя. Хаяф вслушивался в ночную тишь, но мог различить лишь тихий, заунывный женский плач. А может, это ветер свистел в щелях под крышей. Да, конечно, то был просто ветер. Хаяф обессиленно сомкнул веки. Как же боги немилосердны, а тот — самый жестокий из них. Мучает его спустя столько лет, пугает во сне и наяву, даже после того, как месть свершилась и давно поросла травой. О, ненасытный дух зла! Странник из ниоткуда… Как его имя… Ты убил моего сына. Он всегда будет помнить тот тихий, спокойный голос, в котором смешался треск пламени, выжигающего степь, крик воронов и шёпот трав, прорастающих сквозь грудную клетку. Ты убил пожирателя мира. Ты убил сына Цхета. Неправда! — рыдал Хаяф. Это был не я! Это был не я! Это были они! Это всё они сделали! А я просто был там! Я смотрел, каюсь. Я смотрел, но не кинул ни единого камня! Это были они, а не я! Перед ним в яме, скорчившись, лежала женщина. Она закрывала огромный живот высохшими тростинками рук и безмолвно глядела Хаяфу в душу. Луна и солнце поднимались и тонули в дымке горизонта сотни раз, а он всё стоял и смотрел на неё. Её лицо сохло и плавилось, превращаясь в маску, с костей сползала тающая плоть, и только глаза, чёрный и серый, были живы по-прежнему и глядели на него неотрывно, с пониманием и болью. Она знала, что это не он. Спроси у неё! Спроси! Она скажет, что это не я! — надрывался Хаяф. — Я не бросил в неё ни единого камня! Ты бросил один. И она подтвердит. Все подтвердят. Взгляни на свои руки. Его ладони были припорошены бурой пылью. Хаяф попытался вытереть их украдкой о край одежд, но грязь от этого будто лишь въелась в кожу. Ты презренный комок человеческой грязи. Что за грязь на твоих руках? И тогда он бросился бежать — прочь, прочь из этого кошмара, а бурая пыль раскалилась, как солнце, и жгла ладони, проникая всё глубже. И вот он уже горел изнутри, и крик боли клокотал в его глотке. Это он… Это он сделал… — нёсся вслед ему шёпот услужливых голосов. Он шёл из самых глубоких расщелин и нор, куда не проник ни единый луч со времён сотворения мира. — Невинное дитя так радовало нас… Мы пели ему песни… Слушали, как он крепнет во чреве… Внимали биению его сердца… А теперь он затих… Это он! Он, он, он, а не мы! Мы просто стояли рядом! Это он бросал камни! Мы только смотрели! — глумились мальчишки, а их радостный смех звенел в небесах. Неправда, нет, это неправда! Всё не так! Это ложь! Это ложь! — выл Хаяф, но его голос тонул в детском хохоте, полном счастья. Нечестно, нечестно — хотелось ему вопить от бессилия, и спорить, и сквернословить. В запале он ловил ускользающие тени, пока не понял, что те смеются уже над ним. О презренные сыны шакалов! Как смеют они облаивать того, кто принял на себя их участь? Прочь, шакалы! Они чуют твой смрад. Сотни лет он ходил по земле. Ждал странника из ниоткуда. Как его имя… Тсссс… Шипение змеиного клубка… Хххххэ… Рёв вихря над огромным пожаром… Т Камень. С плачем он проснулся на сбитом ложе. Ставни были распахнуты. Сотни звёзд равнодушно смотрели вниз, на того, кто до них никогда не возвысится.