Замутил себе новый артон?

Антон нихуя не врубается. И в принципе можно пошутить о том, что это его привычное состояние, но нет. Тут всё серьёзно. Вот что его бесит больше: я-не-Сенька Попов или, блять, его поведение? Но точно от чего-то из этого зубы скребутся друг о друга и хочется прописать ему в ебло. Нормальное такое желание — искреннее и примитивное. Сильное. Очень сильное. Он сомневается, что у него пиздато поставлен удар, но не сомневается, что решится это проверить. Потому что в жопу. Всё. Устал. Заебался. Заебался быть милым, добрым, понимающим. У него лимит терпения и так уже растянулся, как очко у проститутки, хоть мячи туда закидывай — ей-богу, но они там даже не задержатся, выкатятся и вперёд. А с Поповым по-другому никак. Перед знакомством с ним вообще рекомендуется тесты на выдержку проходить. Желательно раз сто — ну чтобы наверняка убедиться. Но Антон не исключает вероятности, что и у него с башкой проблемы тоже. С реакцией на всё это дерьмо. Не свихнёшься тут, ага, как же. Не тронешься умом. Да ему мозги ебут чаще, чем дышат, там уже ни одной клетки живой-здоровой не осталось — вся голова этим ссаным пидорством забита. Ни вздохнуть, ни выдохнуть без этой хуйни. Живи и помни, лол. Они ведь разрулили: ты да я, да мы с тобой — мимо. Так чё происходит-то, а? У Арсения в питерской хате холодно и пахнет какой-то приторной ебаниной, что аж хочется чихнуть. Не нравится — дверь вон там, и скатертью дорожка в принципе: пиздуй на лифте, а потом на своих двоих. Какие проблемы? Хули он вообще тут делает? Своевременно. О да. Нет чтобы подумать об этом на вокзале, в поезде, на крайний случай в такси. Зачем? Сейчас в коридоре на коврике в самый раз. Удобненько. Ну и хрен ли ты пришёл, Тош? Топчется и дышит тяжело, подбирая слова — желательно цензурные, но это уж как пойдёт. — Ты меня, блять, бесишь. Не пошлó. Сорьки. Арсений глазами хлоп-хлоп, что в переводе с Поповского означает: я самую малость удивлён, извольте, сударь, объясниться. Действительно… И Антон с размаха хочет уебать уже себе: он сейчас тут выглядит, как дешёвый клоун, которого даже из цирка уродов попёрли. И чувствует себя примерно так же. — То есть ты приехал в другой город, чтобы сказать мне это? Тебе что, отключили интернет? Ха-ха-ха. А Максим Галкин тебе случайно не родственник? Ну мало ли кровь общая где-то пробегала. Ещё и смотрит так лукаво, губы в хитрой улыбке гнёт. Скотина, она и в Питере — скотина. Культурная атмосфера благоприятно не влияет. — Ну я, знаешь ли, хотел лично. Глаза в глаза. — Так ты в них не смотришь. — Не смотрю. — Почему? — Потому что красивые. А у самого ноздри от бешенства раздуваются, и руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Достал. Просто все нервы вытрепал. Ему и делать-то ничего не надо: стоит, а Антошку от бешенства уже потряхивает. — Хочешь, я тебе помогу? И, не дожидаясь ответа, берёт его лицо в свои руки и удерживает, потому что Шастун пытается взбрыкнуть. Он животинку напоминает, доверие которой ещё заслужить надо. Колбаску будешь? Или живое мясо лизнёшь? — У тебя тоже глаза красивые. — Бесишь. Бесишь, Попов. Меня ещё никто так никогда не бесил, как ты бесишь. Он дышит часто-часто и даже жмурится пару секунд, ожидая расправы, но Арсений улыбается только и пальцами гладит его по щеке. Соскучился. По какой-то его фирменной хуетени в глазах ясно — скучал. Но Антон ебал всё это в рот. Вот честно. Он ничего к своему языку кроме воздуха не подпустит, пока ему всё не объяснят. — Что случилось-то, Антош? Ты какой-то хмурной. О! А это шанс. Набирает в лёгкие воздуха и на выдохе быстро выплёвывает, пока не успел передумать: — Чё замутил себе новый артон? Заебись ты устроился, конечно. Нашу жопу и тут, и там передают! Взглядом его рожу сверлит, а потом шею, чтоб она нахрен отвалилась. Безголовый Арс. Трушненько, а ещё полностью ситуацию описывает и его образ жизни в целом. И да, ему абсолютно похуй, что его слова похожи на вопли пмсной ревнивицы. Он может себе это позволить хотя бы один грёбаный раз. — Ну ты ж старый развалил. Арсений сильнее лицо его сжимает и заглядывает в глаза — там злость и ярость плещутся с такой силой, что хватило бы на то, чтобы кого-нибудь убить, как букашку никчёмную прихлопнуть. — Тебе что, фотки не понравились, Антош? О нет. Снимки-то ему как раз зашли. Очень даже. Шастун чуть не ебанулся, когда Арсений в ту речку залез. Его самого как будто бы водой окатило, особенно в районе штанов. Но вот всё остальное — не-а, не понравилось. Ни полудурок этот, Антон Ермаков, который так и вьётся, так и крутится рядом, как блядина последняя. Шастун умом-то понимает, что хуйня всё это: друзья, просто друзья — не больше. Как и они, кстати, тоже. Но они с Арсением, они… ой, блять, сложно. Ни в целом вся эта ситуация. Ему, Антону, нормальному Антону — правильному, — не нравится. — Я чуть в штаны не спустил, когда увидел. И слова эти слетают с языка так правильно, так легко, как будто он спизданул вопрос о погоде. Да и почему ему вообще должно быть сложно сказать своему мужику своеобразный комплимент? — А хочешь не в штаны? В руку. На живот. На бедро. В рот. На лицо, если Арсений позволит. А он однажды позволял. — Ага. Он со стеной постепенно сливается, чувствуя, как Арсений его в неё вжимает. Антон дрожит и трётся затылком об обои, задевая своим членом Сенькин. — Но выебу тебя я. — Ладно. Страха нет. Неловкости зато хоть отбавляй. Антон с разведёнными в разные стороны ногами без штанов и трусов, но зато с подушкой под задницей чувствует себя, как на приёме у гинеколога. И сравнение-то какое — максимально странное. Он ведь там не был. Чего только мозг не вбросит в стрессовой ситуации. Но он сжимает губы и никак это не комментирует, пока Арс с упаковкой смазки возится. Откуда она у него вообще? На Ермакова своего дрочит? — Я тебя за это Сенькой до конца твоих дней звать буду. — Не на людях только. — В постели. — У меня потом не встанет. — Ты не ссы, я подниму. Арсений глаза закатывает и ласково проводит рукой по его ноге. У Антона конечности напряжены и не слишком уж удобно согнуты. А потом он прижимается губами к коленке — острой, выпирающей, целует так, как давно хотел — в нескольких местах совершенно сухими губами. Шастун корочки на них чувствует, и это почему-то заводит. Он совсем сбрендил, да? — Мне нужно говорить всю эту хуйню про расслабься и потерпи? — Нет. Лучше про то, что у Ермакова жопа невзрачная. — А у тебя значит она огого? — Ну ты ж на неё повелся. Что есть, то есть. По фактам, ёпта. Арсений крутит в руках смазку, а потом откидывает её в сторону. Она не пригодится. Пока что. Антон на это не успевает не то что возмутиться, даже «э-э» сказать. Нет, ну если он решил раскладку сменить, то заебись, конечно, но если — сэкономить и по старинке со слюной трахнуть, то пусть идёт нахуй. Сразу. Но Попов наклоняется, прихватывает губами кожу внизу живота, а рукой сжимает сосок. Левый. А Антона в этот момент ностальгией накрывает. Арсений всасывает кожу. А потом ниже. И ещё ниже. Наверняка останется след, но их обоих эта тема заводит. Попов дразнит: вокруг члена губами кружит, оставляя нежные поцелуи, щекой трётся и от кайфа прикрывает глаза. А в рот не берёт. Козлина. — Это тебе за оскорбление пятых точек моих друзей и их чувств, как гетеросексуалов. Уёбина. Он кожу в разумных пределах покусывает, зубами чуть тянет — и уже от этого хочется взвыть. Антон ёрзает затылком по подушке от удовольствия, а потом всё — потом материться хочется, вспоминая всё самое отборное из своего арсенала. Педик ебучий. Арсений языком по его анусу проводит, и это как-то ну… фу? Он же не извращенец какой, чтобы от такого вставляло. Язык в жопе. Или тут скорее на жопе. Но какая нахер разница, если его от одной только мысли коробит? Он с перспективой впустить член в зад ещё не смирился, а тут это. Как такое вообще можно хотеть? — Расслабься, Шаст. Тебе понравится. — Я же просил это мне не говорить. — Рот закрой. Ты мешаешь. — Охуеть. Я ему ещё и мешаю. Может мне вообще уйти? Но он затыкается, чувствуя, как язык по кругу обводит колечко мышц. Пытается расслабиться, успокоиться и затолкать свою предвзятость куда подальше, потому что в целом… неплохо. В какой-то степени даже приятно. Но когда Арс проталкивает свой язык внутрь... Боженька что, забыл ему в характер добавить брезгливость? Её нет. Он двигается примерно в одном темпе, и у Антона не получается избавиться от мысли, что он хотел бы скомкать простынь и простонать, как крикливая девица. Но он держится, только очень шумно пыхтит. Когда язык сменяется пальцем, Антон кусает губу, прислушиваясь к своим ощущениям. Пойдёт. Странно, конечно, — хочется избавиться, вытолкнуть, но потом Арс добавляет второй и быстро обхватывает головку. Губы скользят плавно, красиво растягиваются и тормозят где-то на половине длины — дальше сложнее, дальше он будет давиться. Член уже через пару движений блестит от слюны, и Антон готов поклясться, что ещё никогда не видел свой хуй презентабельней, чем сейчас во рту у Сеньки. С третьим пальцем сложнее — Тоха зажимается, потому что неприятно, но Арсений ему сосёт, и он предсказуемо терпит. У Антошки дилемма: с одной стороны он настраивает себя на то, что ему будет больно, а с другой — воспоминания о том, как Арс на члене стонал. Нравилось ведь ему в этом что-то. Когда Арсений аккуратно толкается, слишком медля и боясь навредить, — в этом чувствуется отсутствие опыта секса с мужиком. В такой позиции. Потому что Шастун так никогда не делал. И его бесит, что с ним нежничают, как с тёлкой, он же не развалится в самом деле. Арсений замирает, не двигается, давая возможность привыкнуть, а сам к губам тянется, желая урвать поцелуй. Первый за сегодня. Антон послушно позволяет засунуть язык в собственный рот. Это отвлекает: от хуя в жопе да и вообще. Попов его с чувством вылизывает, наслаждаясь тем, как его гладят руки по спине и на некоторое время замирают на пояснице. Всего-то на несколько секунд, а потом правая уверенно сжимает ягодицу и подталкивает. Сенька начинает двигаться. Я тебя выебу, Антон Шастун — примерно так они расстались в прошлый раз. Окей. Теперь кто-то готов идти на компромиссы.