За семьдесят лет одиночества

Стивен Грант Роджерс сидит в кафе и убеждает себя, что этот суп с фрикадельками очень даже вкусный, что эта девушка с розовой кожей, глазами цвета ультрамарин очень даже красива. Он и она спускаются в метро, цепляя на себя взгляды прохожих. Шерон жмет его руку в тиски до посинения в костяшках, затем касается потрескавшихся губ своими — стивовы практически бессмертные внутренности ломает и дергает от непривычного чувства. Роджерс машинально отвечает на поцелуй. Да, она хороша. Она прекрасно готовит, каждый день убирается в их старомодной квартире. Она ходит за покупками, стирает вещи, моет посуду… а он живет с ней уже год и всё никак не может привыкнуть. Его холостяцкую квартирку заняли женские вещи: гардероб набит платьями, юбками и бюстгальтерами, повсюду крема и косметика, ванная комната лопается от изобилия шампуней и гелей для душа, а в стакан к его синей зубной щетке перекочевала ещё одна — красная. Чужая. Стива раздражает всё это. На самом деле, он не хотел жить вместе. Он не хотел приглашать её на свидание. Он не хотел влюблять её в себя. Это вышло невольно, а затем стало частью его плана, чтобы отвлечься, забыть что-то, со страшной силой ноющее в груди по ночам… Не срослось. И случилось то, что случилось. Стив невольно сравнивает Шерон с Пегги. Он смотрит на чужую красную щетку, пока чистит зубы, и вспоминает красную помаду подруги. Она была не против их союза, вот только сам Стив теперь против. Он ложится в постель рядом с Шерон, осторожно обнимает её тонкую талию, пытаясь найти хоть какую-то нежность, малейшую причину остаться, но чем ближе Картер, чем сильнее запах её волос и нежное тело, тем ему холоднее. Её оголенная кожа мягкая на ощупь, но не приятна. Роджерс забывает об этом, лишь снам предаваясь. Бессмысленно обнимать эту девушку, целовать её тонкие губы, потому что она, как ни старайся, из шкуры вон лезь, не станет нужна, не восполнит собой в любви недостаток. Спать с ней в одной кровати всё равно, что обнимать одеяло. Каждый день Стив просыпается с мыслью о побеге. Он идет на пробежку и мысленно сворачивает в аэропорт, покупает билет и летит, едет, бежит, ползет — куда угодно, только подальше от ультрамариновых глаз и красной щетки подле синей в стаканчике. К обеду он возвращается домой, получает привычный поцелуй в щеку и питательную еду на столе. А разве может быть иначе? От невозможности что-либо изменить Стиву становится тошно. Каждый день он пускает в постель чужого себе человека и делает вид, что всё хорошо, когда на самом деле всё очень плохо. Роджерса разрывает от тоски, и Шерон не в силах это исправить. Она изначально была частью его плана. Однажды он посмотрел на неё, как на свою будущую девушку, впоследствии жену, мать его детей, прекрасную замену для… Утопия. Останавливаться было поздно. Стив пытался полюбить Шерон, но чувства не пришли по щелчку пальцев, и человек из прошлого не давал о себе забыть, в кошмарных снах из разу в раз появляясь. И, нет, это была не Пегги. Стив впервые встретил его на крыше. Звучит до чёртиков романтично, но ситуация патовая. В мужчине, одетом в темное, загадочном стрелке с металлической рукой, трудно было узнать того самого Баки, за которым Стив таскался, как собачонка, ещё семьдесят лет назад. И если бы кто-то очень умный, как, например, Шерлок из двадцать первого столетия, сказал бы Роджерсу, что это тот самый Джеймс стрелял в Ника Фьюри, что это тот самый Барнс своей железной рукой поймал полосатый щит, который даже кэп поначалу ловил с трудом, что это тот самый Баки уже больше семидесяти лет служит гидре, Стив бы опешил. Стив бы даже не знал, что сказать. «Каким чудом Баки удалось выжить?», — крутилось бы у него в голове. И на самом деле крутилось, когда на мосту со стрелка спала маска. Стив лишь смог выдавить из себя его имя, а Баки в ответ холодно переспросил: «Какой к черту Баки?». И действительно, какой чертов Баки из всех гребаных параллельных вселенных смог бы ударить своего Стива? Тот, что после битвы на геликарриере его спас. И пусть Сэм говорил мудрые вещи: пусть этот человек, бывший лучший друг, больше не был тем, что раньше, пусть потерялся в ворохе жизни, не по своей воле, но утратил путь, по которому шёл — чуть меньше ста лет назад фашисты были ему ненавистны — в тот самый миг, на мосту, Роджерс пообещал себе во что бы то ни стало вернуть Баки домой. Но кошмарный сон только начался. Первая настоящая встреча прошла вдали от «войны» на каком-то заброшенном складе. — Баки… — Я… Джеймс. Зимний солдат. А ты — моё проваленное задание. — Хочешь его закончить? — Я не знаю, чего я хочу. И Джеймс, не Баки, вернулся. Правда не сразу. Гидра ушла на дно, Стив молился, чтобы навсегда. Проблем стало ещё больше: Джеймс не помнил, что ел на завтрак, правительство охотилось за Джеймсом, Стив охотился за правительством, вращался на заседаниях, окруженный политиками, прокурорами и адвокатами и был готов убивать за каждое произнесенное вслух или написанное на бумаге позывное «Зимний Солдат». Солдат в это время жил в квартире Роджерса, рядом с Шерон, питался заботливо принесенной пищей и выходил на улицу ночью, чтобы не пугать прохожих металлическим протезом. Стив разговаривал с ним о прошлом, пытался воспоминания вернуть, предлагал свою помощь.  — Я боюсь. — Что не так? — Тебе не нужно мне помогать… Я могу сам, и я попрошу, если что-то понадобится. Джеймс боялся, но не мог объяснить, почему. И Стив не спросил. Он перестал спрашивать уже давно. Заботу тоже умерил, после того как Джеймс отказался от его помощи. Теперь Стив делает только то, о чем Джеймс его просит. Они сидят за столом, снова пролистывая фотографии: Джеймс с безразличием разглядывает лица, а Стиву обидно до слёз. Но это не была капитана идея, его желание, но никак не приказ. — Расскажи мне о них… Обо всём… — Конечно. Ревущие коммандос. Это я, Гейб Джонс, Морита… Ты… Джеймс хочет знать больше, но даже краткосрочная память его подводит, и на следующем снимке те же самые люди кажутся ему бесформенными пятнами, призраками, оставленными позади. Стив один отпечатался чётко, наверное, поэтому так старается всё вернуть и исправить. Джеймс себя не узнает (и от этого мучается). Они попытаются ещё раз, Стив не привык сдаваться — он хлопает друга по живому плечу и оставляет в одиночестве, прежде чем выйти, с печалью в глазах напоследок рассматривает. Это кошмар ужасающий, но в то же время сон сладостный и нереальный — спустя век его друг рядом с ним. Жив! Как тут не радоваться?! Шерон готовит ужин, неделю молчит, стиснув зубы, ругается про себя, но продолжает засыпать рядом со Стивом. В их общей ванной появилась третья щетка, зеленая, в гостиной не занять больше диван, а по ночам иногда раздается скрип железных пластин из другой комнаты. Это кошмар, потому что друг в самом деле мёртв, а вместо него появилась бесчувственная машина. Это призрак того самого Баки Барнса, оболочка, прошедшая через тысячу «зим», «кандалами» напоминает о своем присутствии. Стив каждый раз, когда думает об этом, кулаки сжимает, неосознанно пальцами в поясницу девушки впивается во время объятий. Тот, кто посмел сотворить это с Баки, ответит. Шерон отвечает, снимая руку Стива с талии и отползая с одеялом подальше. Она всё понимает, но жить рядом с убийцей не может. И даже не так — жить рядом с кем-то, на кого Стив с благоговением смотрит прямо через неё, как будто она стеклянная, как будто нет её на земле вместе с ними. Нет её вины в этом, у Стива был план «забыться», она помогла, на самом деле прекрасно зная об этом: они о любви даже не говорили и любовью для галочки занимались. Шерон может страдать от оставшихся в груди чувств, жаль нет в ней металла, как в Джеймсе, чтобы холодом пламя внутри покрыть. Она уходит, но это ни для кого не новость. Как будто Барнсу в его углу она чем-то мешала, как будто Стив после всего побежал бы за ней. Но он извиняется, он виноват, он эгоист, поэтому просит прощения. Шерон смеётся: — Заставлять себя — худшее, что ты мог сотворить. Хотя бы теперь живи, как сам хочешь, побудь для него альтруистом. «Тебе ведь только он и нужен на самом деле» — говорят её глаза. «Теперь только он, и ты это знаешь, так что спасибо тебе. За всё» — говорят его прощальные объятия. Стиву не нужно лгать больше, хотя он уже врёт напропалую, даже от своего драгоценного Джеймса правду таит. Он и сам правду предпочел бы забыть, слишком больно всё это: Баки не просто был ему другом, его рисунки с Барнсом — совсем не детские — их совместные фото лежат в дальнем ящике. Там Баки обнимает его со спины, там взгляд его бездонный излучает тепло и любовь, настоящую, искреннюю и верную, там они держатся за руки, а их губы сливаются в поцелуе, в машине гидры, прежде, чем Стив отвоюет мир у Красного Черепа и заснёт во льдах лет так на семьдесят. Положение двоих в этой лодке шаткое — Стив мог бы попытаться вызвать воспоминания, но не пощечины боится больше всего, а это слюдяное доверие случайно разбить, весло потерять и корабль свой отправить на дно. Стив хочет любить — хотел с первой их встречи в обновленном мире — хочет объятий, прикосновений и поцелуев — с самим собой неблагодарную войну затевает, выходит победителем, но безрадостным, почти не живым. И так, без личных фотографий, с составом ревущих коммандос они продолжают искать давно забытое, утерянное на задворках памяти. Казалось, прогресс на лицо, Джеймс узнаёт себя и всё ещё помнит Стива — хотя как забыть того, кто изо дня в день рядом — он запомнил имена их давно ушедших друзей, и иногда у него получается сопоставить картинку и слово. А иногда он теряется, как будто прогресс — всего лишь случайность, которой быть не должно. Стив хмурится и просит повторить ещё раз. У солдата болит голова, ошибки в задании не принимаются телом — его «хозяин» им недоволен. Солдат рожден для убийств, закален, как металл, только в пламени холода. Он теряет стабильность, он кричит и сминает фото в живой руке, а мёртвой стучит по столу, впивается в свои длинные волосы. Стив перехватывает его руки, говорит что-то спокойное и монотонное, убеждает, что всё в порядке, отводит в ванную комнату, чтобы тот смог умыться. После Шерон там почти пусто, но три зубных щетки неизменно зимуют в стаканчике. Стив смеётся, приобнимая Джеймса за плечи: — Знаешь, я ненавидел эту красную щётку. Но как быть без неё теперь, я не знаю, словно эта квартира не моя, а мир вокруг поменялся… Как после моей спячки. Синяя и зелёная щетки молчаливо с ним соглашаются. Стив не хочет Джеймса из рук отпускать. — Стив, я не могу больше… — шепчет Джеймс, тупо разглядывая свое отражение. — Я понимаю, почему ты это делаешь, я пытался, но… не могу. И Джеймс просит оставить его, не искать того самого Баки в новых повадках, странной походке, темных до ужаса глазах и резких чертах лица. Они разные, пусть связаны одним телом и обрывками воспоминаний: эти руки ещё сто лет назад держали винтовку на пульсе, а чуть меньше ста — пулеметы, пистолеты и разного рода холодное оружие. И убивали не ради мира, а ради самой войны. Эти губы улыбаться умели, а голова думать о любви, а не о задании. Стив слушает это, вернуть всё назад хочет: мир без войны рядом с другом, его улыбку, его светлую голову, (чего там любовь, это не самое главное). Но теперь капитан окончательно понимает — нельзя. Невозможно. Не в его силах. Но можно поговорить обо всём, можно достать те фотографии из дальнего ящика, чтобы Джеймс вместе со Стивом навсегда с прошлым своим попрощался. И спустя несколько часов Стив, закусив губу, сжигает свои рисунки. Рядом снимки лежат изображением вниз. Стив не хочет брать их в руки, через бумагу и краску заглядывать в эти глаза: живые, наполненные теплотой. Эти глаза испуганные, это Джеймс входит, к столу спешит в недоумении и тянется железной рукой к пожираемой огнем бумаге. Как будто там что-то для него важное — он не понимает на самом деле, зачем пытался чужой рисунок из пепла спасти. Становится чёрным, сминается и исчезает «предсмертный» карандашный скетч — Баки в профиль в зелёной рубашке давит ухмылку и прикрывает глаза. После спасения из плена и до миссии на самолете Красного Черепа Стив ни разу его не нарисовал. — Зачем ты это сделал? — Джеймс не может, но хочет понять. — Что? Это было так важно? Подожди… Ты видел? — Стив распахивает глаза. — Нет, но эта вещь тебе дорога. Она из прошлого? Ты выглядишь… не так, как обычно. Стив усмехается. Джеймс плохо ориентируется в чувствах, часто не может объяснить своё состояние — последствия подавления. Пусть многому придётся его научить, как беспомощного ребенка, он хотя бы себя не стесняется сейчас. Первая ступень до вершины успешно пройдена. Но Стив хочет знать, почему Джеймс так боится, что о нём беспокоятся, а сам, неосознанно, на инстинктах это же проявляет. Как он заметил, что со Стивом что-то не так, почему он вытащил его из воды после взрыва… Зачем через боль пытался воспоминания себе вернуть… — Почему ты всё ещё со мной? Мог бы уйти, я ведь тебя не похитил. И ты боишься меня, а тогда, после взрыва, ты меня спас. Почему? — Я не знаю, — шепчет Джеймс и садится напротив. — Это не объяснить. Я подумал тогда, что ты единственный знаешь, кто я такой, ты единственный меня помнишь и… Можешь мне с чем-то помочь, можешь мне что-то дать, чего я не мог добиться от своих «друзей» в белых халатах. Какие-то ответы? Я не боюсь тебя, я боюсь, что будет с тобой, если они узнают, что моё задание провалено, что ты ко мне приближался и говорил со мной. Я могу уйти, но не знаю, как мне жить дальше. Это, должно быть, странно, но ты, моя бывшая цель, вызываешь доверие. — Это нормально… Ба… — Стив замешкался, с помощью одного слова едва не вернулся в прошлое, что обещал себе отпустить. — Джеймс. Я тебя у правительства выиграл. И… Это можно объяснить, я чувствую то же самое. Это «забота». Поэтому я больше не хочу тревожить тебя своими воспоминаниями. Стив оттягивает уголок фотографии, а в правую руку берёт зажигалку. Джеймс хмурит брови — из-за него всё катится в небытие, как под действием не тока, огня, стирается память. Но кошмар потихоньку заканчивается, клубок ниток распутывается, а счастливый Баки тлеет на снимке, и Джеймс заворожен его угасанием. — У меня не получается, но дай мне… Ещё раз. Стив молча пододвигает к нему снимки, бросает на жестяное блюдо охваченную огнём фотографию, с ней же прощается. Всё равно, что Джеймс скажет, как отреагирует на увиденное. Правду не скрыть, однажды она бумерангом вернётся, но уже из уст другого человека. От правды можно частично избавиться, как от этих фото. От чувств, что выдают эти снимки, — никогда. И Стив это знает. Джеймс берёт в руки рыжую сепию. Видно прекрасно: Барнс молод и счастлив. Барнс так красив, теплит в груди ураган, держит Стива за руку. И Барнс влюблён, это так очевидно. На самой последней карточке — немецкая машина. В ней два пассажира: (водитель, думает Джеймс, щёлкнул затвором на камере), тот, кого называют Баки — Джеймс снова его узнал, и это вряд ли случайность — и тот, кто сейчас вживую сидит напротив, от усталости скрывая в ладонях лицо. Барнс, но не Джеймс, увлечён и любит. Это Зимний Солдат жалеет, что тёплые чувства свои растерял. — Да, Джеймс, мы любили друг друга ещё до войны… — улыбается Стив, с болью в груди по привычке справляясь. — От этого не избавиться. Даже после того, что с нами случилось, я понял… Похоже, я и правда всё ещё тебя люблю. — Зачем ты всё это? — Зимний Солдат подрывается с места. — Я растерял все свои чувства. Я не похож на Баки! Ты этим себя убиваешь. Прошлое не вернёшь, не ищи его во мне, и мое тело… — Другое? — Стив усмехается, с горечью в пустоту перед собой смотрит. — Ты носишь его настоящее имя, и пусть ты не он, я тебя снова нашёл и полюбил, потому что ты стараешься, потому что не виноват в том, что стал таким, и потому что ты меня снова спас. Не Баки, а ты, Джеймс. Как я могу тебя не любить? Это не самоубийство, Джеймс, это не оно. Пусть горькая, но это награда. Джеймс снова садится, и Стив возвращает ему свой осмысленный взгляд, тянется к фотографиям на краю стола, но его останавливает живая рука. — Если награда, может, хоть что-то себе оставишь? — Баки больше нет. — Баки нет больше, — заключает Джеймс и позволяет сепии покрыться огнём без надежды на возвращение. — Я даже ему завидовал. — И что ты чувствуешь? — Облегчение. И грусть, потому что после него ничего хорошего во мне не осталось. — Для этого я здесь. Веришь в мои слова? — Верю. Стив находит конец кошмара. Он здесь, чтобы помочь Джеймсу, научить его чувствовать, объяснить мирские законы и поделиться своей необъятной любовью, так долго скрывавшейся в тёмном ящике. Он не будет навязчив, он примет отказ, но сейчас, поникнув, он чувствует, как его рука встречается с живой и тёплой у Джеймса. Как на одном из снимков. Солдат дошёл до этого подсознанием, подумал, что в такой ситуации это лучшее, на что он способен, что с его недостатком эмоций вообще возможно сотворить. Стив хватается за него, как за спасательный круг, переплетает пальцы и поглаживает огрубевшую кожу. Джеймс реагирует осознанно и почти улыбается, как Баки на догорающем фото. Стив исповедуется: — Я всё время оглядывался, придумал план, как прекратить свои муки — рядом была Шерон. Бесполезно, но, мне казалось, необходимо. Ты волен выбирать, я не буду навязывать тебе свои чувства. Ты здесь, пусть помнишь обо мне мало, но не отталкиваешь. Я больше не хочу смотреть назад. Кошмар в самом деле пережиток прошлого. Началось всё на крыше у Ника Фьюри — романтика — но у Стива тогда была Шерон. Мир рядом с ней казался искусственным, безвкусным и пластиковым. Мир рядом с Джеймсом другой, как будто жизнь начинается заново: оправдательный приговор выносит суд, солдат, наконец, выходит из дома и начинает посещать врачей — осознанный и самостоятельный выбор. У него улучшается память, больше не «болит» левая рука, а код активации почти забыт. Это ли не прогресс? Джеймс к Стиву сам тянется, робко к рукам, подержать и погладить — всё, как на тех фото. Вслух зачитанное судьей оправдание: Стив на эмоциях обнимает Джеймса, в этих объятиях успокаивается. Солдат неловко прижимает его в ответ, распахнув глаза, запоминает этот момент. И объятия постепенно становятся рутиной, вызывают огонь в поражённой льдом и металлом груди. Первый поцелуй так случаен, невинен, как на тех фото. Это в кинотеатре, Джеймс давно хотел попробовать, Стив так долго ждал подходящий момент. Послушные губы, небольшая игра, возвращение в реальность. Джеймс думает недолго, хмурит брови и на затылке взлохмачивает длинные волосы. И признается, что ему понравилось. Через минуту уже тянется за другим. Ещё столько всего им придётся пройти вместе. И первое «люблю» от обновлённого человека раны стивовы склеивает, зашивает. Невозможно заставить любить, но чувства истинные вернуть можно. Проблемы Стива исправила не машина, а живой человек, созданный таким из плоти, отчасти изо льда, металла и снега. И даже металлом своим он не хочет тушить огонь внутренний. И Стив не просыпается с мыслями о побеге, и после пробежки всегда возвращается домой. Иначе, значит вот так, с ним. Стив рисует его разного: небритого, пьяного, задумчивого, угрюмого — но чаще робко улыбающимся впечатывается новый Джеймс в рисунок. Они хотят жить вместе, влюбляться в друг друга каждый раз заново — пусть это тоже своего рода план, как скоротать этот век. В груди у Стива больше не ноет, он никого не сравнивает — зачем? Баки остался в сороковых, новый Джеймс не замена, не подушка для слез, он такой же и в то же время другой — но разве от этого хуже? Стив влюбился заново, а Джеймс это чувство знал каждой клеточкой тела, тянулся к нему, но не мог объяснить. Пусть у солдата кожа не мягкая, а одна из рук в самом деле холодная — Стиву тепло, и это ему награда за долгий сон во льдах, семьдесят лет одиночества. В ванной три щетки, но в доме два человека. Спустя несколько месяцев они впервые выходят на улицу, спускаются в метро, скрытые от посторонних глаз за очками. И где-то в Смитсоновском музее перед закрытием, оставшись наедине, Джеймс называет коммандос по фото, ни разу не ошибившись, а затем обводит рукой стенд Баки и поджимает губы. Дань уважения. Жаль, что он потерял такого себя, и даже все его убийства, пусть по приказу, остаются на нем. Стив говорит, что это уже не важно, что всё в порядке, Стив целует его намеренно, не машинально — губы солдата искусанные и кровоточащие… Не важно. Они вместе обходят остальные стенды, с товарищами здороваются и прощаются до новой встречи — только изображения на стене напоминают о том, что когда то они вместе шли в бой и хлебали из одного котелка. Кстати о еде: суп с фрикадельками в местном кафе очень даже вкусный, а мужчина с тёмными янтарными глазами красив даже спустя сто лет, даже в другом обличье. Баки был не таким, чаще брился, укладывал волосы и был чуть полнее и менее мускулист, но даже когда его сменил Джеймс, который похудел, отрастил волосы и перестал бриться, убрал улыбку со своих губ, заменив её то ли серьезностью, то ли угрюмостью, то ли всем сразу, этот человек все равно понравился Стиву ни больше, ни меньше, а ровно столько же, сколько и семьдесят лет назад.