Крах

В кабинете исцеляющей девочки остро пахнет медикаментами и слишком много слепящего белого цвета. Кацуки недовольно морщится, пока она роется в большом белом шкафу. Он разглядывает внутреннее убранство медицинского кабинета просто так, от скуки. Не замечает ничего нового и необычного и мрачнеет ещё сильнее. Бабуля Чиё подходит вплотную, и он еле сдерживается, чтобы не отпрянуть резко и заметно. От неё пахнет чем-то невесомо-цветочным. Бакуго расслабляется. Холодные пальцы аккуратно прощупывают его переносицу. Выражение лица целительницы неизменно улыбчиво и оптимистично. Он чувствует себя несколько неловко от того, что, даже сидя на стуле, остаётся выше на приличное количество сантиметров и дышит ей в макушку. Столько в ней роста? Метр с небольшим? Она, наверное, размером с директора Незу, может, поменьше, а он ведь мышь-переросток. — Упал, говоришь? — Ага, не заметил бордюр и вмазался. Бакуго неловко потирает шею и ухмыляется, вспоминая о какой бордюр он споткнулся лицом. Дёргается, когда она начинает обрабатывать ссадину антисептиком. Щиплет не сильно, но пахнет удивительно неприятно и резко. Настойкой козлячьих копыт в компосте, что ли, мажет? — Поня-ятно. — тянет она, — Впредь будь осторожнее. С бордюрами. По её хитрому прищуру Кацуки понимает, что она ни капли ему не поверила, да и врун из него никудышний. Кто в здравом уме вообще поведётся на то, что он, Кацуки Бакуго, просто упал и расквасил себе морду? Засмотрелся на голубей, пока придумывал очередной романтический стих и проглядел. Скетч для нового стенд-ап шоу Киришимы. Седая макушка внезапно приближается, и Кацуки чувствует невесомый поцелуй в нос. Зачем старуха каждый раз целует всех подряд — Кацуки невдомёк. По его личным наблюдениям, исцелять она может и без этого. Гонорею она так же лечит, интересно? Он справляется с повторным порывом отпрянуть и яростно вытереть нос. Бакуго даже своей старухе целовать себя не позволяет. Его раздражает липкая влага на щеке после каждого поцелуя матери, да и не солидно это — с мамкой целоваться. В голове начинает вопить Пикачу, заявляя, мол, солидно, но с чужой. Бакуго с силой жмурится, прогоняя слишком яркую фантазию о чужих сексуальных фантазиях. Думает, что даст Розетке подзатыльник, как только вернется в общагу. — Перелома нет, тебе повезло. Есть небольшая трещина, но она должна срастись в течение нескольких часов. Синяки сойдут быстрее, если обрабатывать их этой мазью. Советую тебе пару дней поберечься и больше не падать. — Нравоучительно декламирует она, глядя Кацуки в глаза. На секунду ему вдруг кажется, что она умеет читать мысли, и от этого становится не по себе. Женщина углубляется в бумаги после короткого согласного кивка от Кацуки. Это означает, что он может быть свободен.

***

Часы на электронной панели машины показывают полшестого. Он опоздал. Обстоятельства складывались крайне неудачно всю дорогу: такси застряло в пробке на добрые двадцать минут, и водитель наотрез отказывался прибавлять газ. Они тащились на дедовских шестидесяти пяти в час. Под конец поездки Шото зол настолько, что облачка пара непроизвольно вырываются изо рта с каждым выдохом. Таксист смотрит на него подозрительно, когда Тодороки расплачивается и выходит из машины. Провожает его взглядом до самых ворот больничной территории. Шото чувствует, как жжёт лопатки от слишком пристального взгляда. Он поднимается по лестнице на второй этаж, перепрыгивая через две ступеньки и пропуская мимо ушей настойчивые крики медсестры с поста. Длинный коридор с бежевыми стенами отражает каждый шаг ветвящимся эхом. Это дёргает ржавыми граблями и без того натянутые нервы Шото. Пространство привычно давит. Он ненавидит больницы с детства и предпочитает посещать их как можно реже. Внутри всегда слишком стерильно, безлично и безжизненно, однотипные лабиринты коридоров сплетаются в сводящую с ума головоломку, в них легко заплутать и потеряться навсегда. Бесконечные кишки огромного белого червя поглощают все слова и мысли своими стенами и оставляют лишь гнетущую, звенящую тишину. Шото чувствует себя ничтожным и беспомощным находясь здесь, вдыхая здешний воздух. Слишком остро пахнет лекарствами; этот запах ассоциируется с горем утраты и смертью, с болью свежих шрамов и с криками от ночных кошмаров. Он против воли задерживает дыхание, проходя мимо процедурной, в которой пухлая старушка утешает молодую практикантку, пытающуюся попасть в вену катетером. Руки девушки подрагивают: её постигла уже не первая неудача, вены сложно обнаружить, когда тело не ссохлось и не изрыгнуло тонкие извилины наружу, согласно обыкновению процесса старения. Пациентка сжимает ладонь ещё раз в попытке нагнать больше крови, но рука, лишенная жизненной силы так и не складывается в полноценный кулак. Тодороки резко осознаёт, что она ужасно слаба и вряд ли доживет до следующей осени. От это мысли становится тоскливо и жутко. Смерть, наравне с безумием, оккупировала это место слишком прочно, проросла во все потаенные уголки этого уединенного уголка мира, существующего вне времени, и постепенно разрушала само мироздание глубокими, черными корнями. Он уже однажды пережил это. Воспоминания, затёртые временем и спрятанные глубоко в шкатулку Пандоры, начинают сочиться чёрным мазутом, пузыриться в голове, поднимая ещё более неприятные картины прошлого. Он был слишком мал для смерти, когда Тойя покинул их, но смерть властвует над временем, для неё нет понятия «рано» и она не спрашивает разрешения для визита. Она берёт что ей нравится и с крысиной прытью утаскивает свои находки в холодные подвалы больниц, пропахшие формалином и затхлостью. Он с силой, до белых мушек, жмурит глаза. Это не помогает. Паническая атака — одна из тех, которых не было уже годы — назревает вместе с учащающимся сердцебиением, и раскрывает лепестки ядовитого бутона внутри. Шото заворачивает за угол и без труда находит палату. Дверь не поддаётся, когда он уверенно дёргает её за ручку. Сердце тут же стискивает в груди, и Шото на мгновенье забывает о том, как дышать. Чувствует лишь выступивший холодный пот между лопаток и тремор пальцев. Ему срочно надо найти кого-то из персонала. Он не чувствует землю под ногами на протяжении всего обратного пути. Паника уже маячит на периферии сознания, подкидывает жуткие картинки из разных криминалистических сводок и детективных сериалов. Тодороки понимает, что всего лишь поддаётся своим страхам, но остановить летящий на всей скорости локомотив ужаса не в состоянии. Неизвестность пугает его хуже невообразимых тварей, живущих во тьме под кроватью и в шкафах маленьких детей. Чувствует, что ещё чуть-чуть — и он грохнется в обморок. Приходит в себя только тогда, когда его плеча касается чужая рука, и женский голос, будто из-под толщи воды, спрашивает: — Молодой человек, с вами всё в порядке? Кого-то ищете? Медсестра бегает по его лицу обеспокоенным взглядом и ощутимо волнуется. Она ниже ростом, и смотрит снизу вверх озабоченно; меж бровей видны мелкие морщинки, а эмоциональный рот продолжает выдавать слова: — Вы так побледнели! Может, принести вам водички или нашатырь? Дальше по коридору есть зал ожидания, там можно присесть. — Она указывает тонкой рукой за его спину. Шото не оборачивается в указанном направлении. И так знает, где голубая дверь с табличкой. Он скорее слышит, чем видит отца, выходящего из кабинета главврача. Тот выглядит ещё более хмурым, чем обычно, и внимательно слушает невысокого пожилого мужчину. Врач говорит тихо, и Шото не удаётся понять, о чём идёт разговор. Через секунду отец его замечает и свирепеет на глазах. Приближается к сыну стремительно, чеканит шаг, стараясь не выдавать другим свои эмоции, не срываться на быструю походку и не привлекать внимания. На ходу оценивает состояние лица Шото, сильно хмурится. Шото становится невыносимо жарко. Он уже и забыл, как колоритно выглядит: успел приложить холод к фингалу ещё в машине и потому сейчас чувствует лишь лёгкое онемение щеки. Брови отца сходятся на переносице ещё сильнее, а крупная фигура на глазах увеличивается, становясь почти устрашающей. Медсестра подавленно втягивает голову в плечи и, не отрываясь, смотрит на его папашу. Шото привык к впечатлению, которое производит вся его семейка, и ему остаётся лишь ждать неизбежного с максимально непроницаемым лицом. Наконец, Старатель приближается к нему настолько, что Шото каждой клеткой ощущает жар, исходящий от массивного тела. Бирюзовые глаза горят холодным, расчётливым пламенем, и Шото радуется, что они находятся не наедине, иначе случилось бы что-то непоправимое. Он прекрасно видит, как напряжены руки отца, как он пышет сухим, раскалённым воздухом при каждом выдохе, и как сильно сузились его зрачки. Отец не в геройском костюме, охваченном пламенем квирка, но давит авторитетом не меньше. Без огненных спецэффектов и в повседневной одежде мало кто может его узнать, но Старатель не рискует. Пока они в коридоре, сына он не тронет. — Шото. — после долгих минут молчания подаёт голос мужчина. — Отец. На этом любезности заканчиваются. Энджи разворачивается и кивает головой в сторону, безмолвно приказывая идти за собой. Шото следует за ним мрачной тенью. От паники и страха не остаётся и следа, он готов обороняться при необходимости. Внимательно наблюдает за каждым шагом Старателя и чувствует изморозь на кончиках пальцев. Прячет руку в карман джинс — для разборок неподходящее время. Дверь палаты отворяется после поворота ключа с тихим щелчком, и Тодороки видит силуэт сестры. Фуюми сидит у окна, со сцепленными в замок руками и совершенно отсутствующим взглядом. Она не оборачивается на звук, а продолжает сверлить стеклянным взглядом пейзаж за окном. Нацуо, вопреки ожиданиям, не пришёл. Старший Тодороки в палату не заходит, лишь грубо заталкивает туда сына и закрывает дверь. Шото терпеливо ждёт, когда сестра его заметит, старательно игнорируя вторую волну тревожности, зарождающуюся в животе. Рука впивается в лямку рюкзака до побелевших костяшек. Тяжесть сумки ощутимо давит на плечо, и он позволяет ей сползти на сгиб локтя. Фуюми игнорирует его присутствие и Шото не выдерживает. — Мне сегодня хоть кто-нибудь объяснит, что происходит? Она испуганно вздрагивает и смотрит на него большими, влажными глазами. В них мелькает узнавание, и она расслабляется, чтобы в следующую секунду опрометью броситься к нему на шею в подобии объятий. Шото отступает на шаг назад, принимая на себя вес сестры. Фуюми громко всхлипывает, сильно сжимая в руках заднюю часть его футболки. Ткань стремительно становится мокрой в области ключицы. Тело сестры методично вздрагивает в приступе глухого рыдания. Шото успокаивающе гладит её свободной рукой по волосам и спине. Отстраняет от себя и аккуратно стирает с щёк слёзы подушечкой большого пальца. Так, как всегда делала мама. От этой мысли внезапно всё холодеет внутри. Взгляд притягивает пустующая, заправленная кровать и девственно чистая поверхность тумбы. Тодороки отдёргивает себя и силится сохранить ускользающее, как дым, хладнокровие. — Фуюми, — размеренно и мягко произносит он имя сестры, — что произошло? Она долго собирается с мыслями и успокаивает дыхание, часто прерываемое истерическими всхлипами и глубокими скулящими выдохами. Хлюпает носом, небрежно вытирает его рукавом кофты. И, не отрывая от Шото больного взгляда, на одном дыхании выпаливает: — Мама в реанимации. Рюкзак грузно приземляется на пол.

***

Бакуго возвращается в общежитие к половине шестого и с порога слышит возбуждённый гомон в гостиной, пробивающийся сквозь проигрыш в наушниках. Добрая половина класса собралась на диванах и что-то бурно обсуждает. В эпицентре локального столпотворения сидит довольный Киришима и заинтересованно разглядывает экран чужого телефона. Судя по розовому чехлу, смартфон принадлежит одной из девчонок. Кацуки хмыкает: опять, небось, клипы тупые смотрят. Дерьмоволосый вообще фанат всякого такого, бабского. Он даже пару раз сёдзе читал по совету Рогатой. Таким подавленным, как после прочтения грустной любовной тягомотины, Кацуки его никогда не видел. После этого Киришима зарёкся читать что-то подобное, но Кацуки подозревал, что ничего тот, на самом деле, не переставал, а просто начал хорошо шифроваться. — Да она это, я тебе клянусь! Изуку, скажи ему! — Урарака активно жестикулирует, доказывая свою правоту. — А я говорю — нет. Он бы на такую не повёлся, у неё задницы нет! — Припечатывает в ответ Каминари, за что ему тут же прилетает подзатыльник от Джиро. — Как ты не поймёшь? В женщине главное — душа. Ду! Ша! — Не сдаётся Очако. Её грудь при каждом резком движении упруго подскакивает, и Кацуки думает, что аргумент высосан из пальца. Кьёка задумчиво приближает и отдаляет фотографию девушки на вырванном из рук Денки телефоне и фыркает, что-то для себя подытожив. Телефон дрейфует по рукам и вызывает всё больше шума. — Какой ты грубиян, Каминари-кун, я бы себе никогда такого не позволил. Минета играет бровями и силится произвести хорошее впечатление. Неправдоподобно. Одноклассницы с иронией наблюдают за спектаклем одного актёра, и Минору разочарованно опускает голову. — Ой-ли, заливай мне тут, развратный покемон. — Да иди ты, Киришима, ты жестокий! — Обиженно тянет Минета и под шумок пристраиваясь к сидящей рядом Ашидо. — Утешь меня, Мина-тян! Киришима бьёт по рукам, тянущимся в сторону девушки и нравоучительным тоном начинает объяснять ему азы общения с женщинами. К лекции присоединяется Каминари, периодически выкрикивающий: «Да было бы, что там делать! Берёшь и подкатываешь, тоже мне, проблема.» Кацуки наблюдает за этим цирком некоторое время и демонстративно хлопает входной дверью, привлекая внимание. — Опа, Баку-бро вернулся. Как оно? Подлатали? После вопроса на него заинтересованно пялятся все присутствующие. Дерьмоволосый сказал им, что случилось? Судя по удивлённым мордам — нет. Не стал афишировать и подставлять его. Респект. Бакуго фыркает и игнорирует вопрос. Садится за стойку на открытой кухне. С места хорошо просматривается вся гостиная; при этом тут не так шумно и людей нет. Любимая наблюдательная локация Бакуго до тех пор, пока кто-нибудь не придёт и не испортит всю малину. — Каччан, привет. — Плавно приближается Мидория. — Что с твоим лицом? Деку, например. — Ебаный свет, за что мне это? — Шипяще тянет себе под нос Бакуго и тут же громче добавляет. — Свали, мешаешь. Изуку игнорирует колкости в свой адрес и продолжает лучезарно улыбаться. Подходит ближе и садится на стул напротив. Внимательно рассматривает пожелтевшие от исцеляющей причуды синяки под глазами Кацуки. Оценивает его внешний вид и заметно хмурится. Дотошный уёбок. Кацуки честно пытается игнорировать чужое присутствие, но не сдерживается и вступает в зрительную перепалку. Мидория не отводит взгляд, как делает это обычно. Это задевает Бакуго за живое. Какого хрена задрот стал таким самоуверенным? Вопрос, видимо, отражается на его лице, и Мидория беззлобно хмыкает, пожимает плечами и нехотя встаёт с нагретого места. Кацуки разжимает кулаки. Он даже не заметил как сжал их и внутренне напрягся в ожидании чего-то. Странная хрень творится сегодня. Завтра снег выпадет — ни дать, ни взять. — Баку, вот скажи: на твой вкус эта достаточно сочная? Киришима бесцеремонно врывается в тёмное помещение и включает верхний свет. Кацуки жмурится и защищает глаза козырьком из ладони. Киришима протягивает ему телефон с открытым профилем Инстаграма какой-то девушки. Из-за спины Эйджиро выглядывает Каминари и внимательно ловит каждую эмоцию на лице Кацуки. — Пикачу, бесишь. — Предупреждает он. — Макияжа можно было бы и поменьше, но вот духовка зачётная — ставлю семь с половиной из десяти. Кто это вообще? Киришима расплывается в пошлой ухмылке и, довольный как котяра, выдаёт: — Предположительно — девушка Тодороки. Прикол! — Ага-ага, прикинь, он сегодня так торопился на свиданку, что чуть из штанов не выпал, когда из общаги уходил. — Добавляет Каминари. — Вот мы щас спорили: она или не она. Я говорю, что она, а Урарака мне, мол, нет, Денки, это бредятина, Денки. — Фальцетом пародирует он. — Всё так. Нам вообще Мидория слил; сказал, они с Тодороки общаются уже месяц. Шуры-муры, сечёшь? Никогда бы не подумал, что Шото у нас ловелас. Мужик! — Эй, Бакуго, ты чего? — Возмущённо вопит Каминари, когда слышит жалобный треск пластикового корпуса своего телефона в руках у Бакуго. Тодороки — что? Кто, блять? Кацуки сжимает челюсти с такой силой, что мышцы сводит. Понимает: он не должен так реагировать. Видит удивление на лицах друзей и почти паникует. Одно дело пиздить Двумордого и совсем другое — злиться на гетеросексуальность Двумордого. Нездорово это, как ни глянь. — Говно твой сяоми. — Бакуго кладёт чужой телефон на стол и толкает в сторону Каминари; тот еле успевает поймать резво скользящий по глянцевой поверхности гаджет и внимательно осматривает его на предмет повреждений. — Его сломать, как два пальца обоссать. Купи новый. Киришима таранит его нечитаемым взглядом. Бакуго уверен: расспросов ему не избежать. — Что сказала Исцеляющая девочка? — Меняет тему Эйджиро. — Кстати об этом! Кто тебя так? — Легко ведётся Каминари. — Да это он постарался, — совершенно безэмоционально бросает Кацуки, кивая на Киришиму, — Уработал меня, как ребёнка. Каминари неверяще переводит взгляд с него на Киришиму и обратно: чтоб Кацуки — и самовольно признал поражение? Что?! Киришима смотрит на Кацуки возмущённо. Денки выглядит так, будто взорвётся на месте и без причуды Бакуго, если не задаст миллион вопросов сию же секунду. Кацуки тихо хмыкает, довольный собой и тем, как удачно перевёл стрелки, похлопывает Эйджиро по плечу, медленно поднимается с места и молча удаляется в сторону лестницы. Пусть Дерьмоволосый сам разруливает и придумывает байки, а ему сейчас не до этого. Уже на первом пролёте до него доносится протяжное «что-о» Каминари и гомерический смех Киришимы. Дерьмоволосый наверняка увидел возможность вывернуть ситуацию в не очень благоприятном для Кацуки свете, приукрасив свою собственную репутацию, и теперь радуется своей мелкой победе. Вот идиот. — беззлобно думает Бакуго. Волна мрачного удовлетворения поднимается в душе с каждым шагом по лестнице. Он силится вспомнить разукрашенную кровоподтёками морду Половинчатого во всех мелочах и злорадно улыбается. Такой видок точно не прибавил плюсов этому придурку в глазах его пассии. Женщины не любят хулиганов. Вроде. Надо будет уточнить у Дерьмоголового — он в этом ас. Кацуки мало что знал о девушках и их предпочтениях, они всегда мало его интересовали. Слишком слабые, неуверенные и наивные. С ними даже посоревноваться не в чем, поэтому внимания они не заслуживают. Они бесспорно умеют поддерживать и быть сопливыми жилетками друг для друга и особо жеманных дурачков, таких, как Деку, но они не мотивируют развиваться. Только жёсткая конкуренция, кровь, пот, слёзы и изнурительное самосовершенствование ведут к превосходству и абсолютной гегемонии. Никак иначе невозможно стать лучшим и заработать авторитет. А если ты лучший, то зачем тебе рядом неидеальный человек? Девушки абсолютно несовершенны и во всём уступают ему, так какой в них смысл? Ну, кроме эстетического и эгоистического. Самому посмотреть и показать другим, баста. В отношениях прелести он тоже не видит. Ему никогда не хотелось иметь кого-то под боком. Это слишком проблемно, занимает много времени и требует внимания. Жертвовать своими целями и ресурсами ради других Кацуки не собирается. Поэтому, когда разговоры в узких мальчишеских кругах заходят о девушках, он отмалчивается и не вникает в суть диалога. Да, девушки бывают красивыми, на них приятно смотреть и он может оценить их внешность по достоинству, но он бы никогда не завёл отношения ни с одной из них. До этого момента он был свято уверен, что Двумордый такой же: целеустремлённый, с чёткими приоритетами. Видимо, ошибся. Пубертат не обошел Половинчатого стороной, и он, как и все, воспылал желанием пристроить куда-нибудь своё хозяйство. Кацуки морщится. Пролёт между третьим и четвёртым этажом Кацуки стоически игнорирует и даже ускоряет шаг: старается не смотреть на крошево краски на светлом ковролине. Будь проклято это место и всё, что с ним связано. И этот ебучий урод тоже пусть катится ко всем чертям собачьим. Ладони Кацуки чешутся что-нибудь подорвать, и он не без удовольствия думает о старой боксёрской груше в своей комнате. Дверь без труда поддаётся, под подошвой хрустит песок. Приторный душок нитроглицерина щекочет ноздри. Блять, ну конечно. В комнате всё ещё пахнет жжёным пластиком и синтетикой. Он злится на ужине, скрипит зубами в душевой, рычит на Деку в коридоре и посылает Киришиму перед тем, как захлопнуть перед его носом дверь. Злится, когда расправляет кровать, когда ложится и пытается уснуть, слушая тишину два часа подряд. Перекрытия в общежитии тонкие. Отлично слышно, что происходит в комнате наверху. Там абсолютно тихо. Если бы Двумордый вернулся, он бы услышал привычный хлопок двери и тихий скрип дверцы шкафа. Но хлопка не было, скрипа тоже. Двумордый ночует не здесь. Тогда где? Кацуки яростно кутается в одеяло с головой и сжимает веки до кругов перед глазами. Мыслей меньше не становится. Подушка слишком горячая, в комнате слишком душно. Матрас слишком мягкий. Он впивается в волосы и тянет за шелковистые пряди. Считает до десяти и дышит на раз-два. Ничего не помогает. Перед глазами стоит картина: Двумордый улыбается, ходит под ручку со своей жопастой дурой, флиртует, смотрит в глаза, довольно щурится. Сидит на нём сверху и прожигает яростным взглядом, криво склабится и двигает бёдрами. Кацуки резко открывает глаза и пялится в тёмный потолок. Ну пиздец.