Крах

Киришима с аппетитом уплетает куриные голяшки из небольшого контейнера. По всей видимости, он готовил их сам: пригоревшие снаружи и заметно сырые внутри, они сочатся розовым соком и пачкают его пальцы. Дерьмоголовый не боится сальмонеллы, всегда может забетонировать себе жопу и избежать последствий. Кацуки скалится. — Так вот, он приходит в класс в четверг и с порога говорит: «А давайте напишем небольшую контрольную работу». Ну я и облажался, тебя же не было, чтобы объяснить мне логарифмы. — Чавкая набитым ртом, рассказывает Киришима. — Теперь хожу на дополнительные, жесть, да? — Не новость. Харю прикрой, достал. Кацуки подпирает подбородок кулаком и наблюдает за трапезой с завистью. Он нормально не ел с воскресенья, и предписанная бабкой диета его не восхищает, но возможность фекального конфуза ещё больше не восхищает, поэтому он держится. Старуха и так пошла на уступку, выписав его на день раньше; очевидно, устала слушать мрачные высеры в свой адрес и наблюдать недовольную рожу в палате. Кацуки очень не хотелось бы появляться у неё ещё, как минимум, месяц, а лучше — два, но это как повезёт. По статистике, он приползал, приходил и его приносили к ней с периодичностью в неделю. Это порядком остопиздело. Уверенность в том, что бабке это не по душе не меньше, крепла с каждым визитом в белую комнату. — Ага, ещё сочинение на завтра нужно оформить. Ты читал? Кацуки не сразу понимает, о чём речь, но утвердительно кивает. Что бы там ни было, он уверен, что читал. — Поможешь? — Киришима складывает обмазанные жиром ладони в подобии молитвы. Кацуки морщится. — Какой же ты назойливый придурок. Киришима сияет, как начищенный медяк: знает, что на языке Бакуго это равносильно согласию. — Спасибо, бро, так и быть, я прощаю тебе долг. Кацуки фыркает и не может сдержать улыбки. Он понятия не имеет, какой ещё долг Эйджиро записал на его душу, но непосредственность и уверенность Дерьмоголового его восхищают. Бакуго любит безмятежность и спокойствие общежития во время уроков. Большое количество людей всегда его напрягает. Одному или в компании Киришимы ему комфортнее. По его предположениям, уроки должны скоро закончиться. До этого момента он планирует запереться у себя в комнате и не выходить до завтрашнего дня. Перспектива отвечать на вопросы и ловить сочувствующие взгляды девчонок и Деку его не радует. Светлый шрам от царапины на щеке горит позорным клеймом, и Кацуки неосознанно трёт его указательным пальцем. Киришима ловит этот жест и что-то для себя подмечает. Хмурится несколько секунд и открывает рот. Не смей, блять. — Как ты себя чувствуешь, кстати? — Максимально ненапряжно бросает он, сверля Кацуки обеспокоенным взглядом. Сука… — Нет, ты мне скажи, ты специально нарываешься? — Детонирует Кацуки. — Ты был в отрубе пять дней. Под капельницами, бро. — Снисходительно объясняет он, ковыряясь мизинцем в зубах. — О чём я ещё должен тебя спросить? Аргумент неожиданно справедливый, и Кацуки не знает, как реагировать и что отвечать. Забота его бесит. Он прячет остаточный тремор в пальцах под столешницей и злобно пялится на Дерьмоволосого. Киришима провожает взглядом его ладони и едва заметно хмурится. Ему тоже не нравится эта ситуация. — Ты идиот? Я не какой-нибудь слабак, чтобы от каждой отключки ловить психологические травмы. Забей, всё со мной нормально. — Отмахивается Бакуго. Киришима не верит ни единому слову, но сдаётся напору. Расспрашивать Кацуки всегда было катастрофически сложно. Он родился упрямым бараном и чуть не умер в воскресенье упрямым бараном. Киришима слишком хорошо его знает, чтобы этого не понимать. Если Кацуки не хочет что-либо обсуждать — его невозможно уломать и вывести на чистую воду. Он скорее сделает себе сэппуку, чем скажет хоть слово. Бакуго в очередной раз радуется пониманию со стороны Камнемордого. Тот никогда не будет сверлить ему жопу допросами. Именно поэтому они всё ещё друзья. Взаимо-, мать его, понимание. Киришима не переступает за установленные им рамки. Как бы ему ни хотелось, как бы ни было интересно, он не будет выкручивать свои интересы. За это Кацуки его уважает. Их дружба только со стороны кажется элементарной и ненапряжной, на деле же Киришима сожрал тонну говна, прежде чем научиться обходить острые углы и не набивать шишки. Взамен Кацуки в любой момент готов прийти на помощь и поддержать в меру своих эмпатических возможностей. С наигранным недовольством и криками, с угрозами, но по-другому он не умеет. Кацуки ещё некоторое время упрямо игнорирует присутствие Киришимы, отрывает корочки со сбитых костяшек и размазывает выступившую кровь большим пальцем. Наблюдает за листвой, колышущейся за окном, прислушивается к мельчайшим звукам улицы. Сдерживается изо всех сил, чтобы не сделать тупость. Слюнявит ранки и морщится, когда те начинают щипать. Слабая боль не помогает. Не даёт по морде и не приводит в себя. Кацуки сдаётся своему подсознанию. Поднимает взгляд на Киришиму и с совершенно невозмутимым лицом спрашивает: — Слыш, Киришима. Это, как бы сказать, — он неловко потирает шею, — вот бабам хулиганы нравятся, как думаешь? Киришима выпадает из реальности на этом вопросе, и в его голове тут же складывается вполне правдоподобная картина: Бакуго втюрился. Вариант самый невозможный и фантастический, но единственный. Он отлично стыкуется со странным поведением Кацуки и периодическими молчаливыми внутренними драмами, которые, вопреки уверенности Кацуки в обратном, были всем очевидны. — Эээ… Ну, как тебе сказать… Скорее да, чем нет. Каждая девочка хочет бандита, который будет лапочкой только с ней или типа того. — Глубокомысленно изрекает он, внимательно наблюдая за реакцией друга. Кацуки мрачнеет. Сука. Повелась на ссадины Двумордого, значит. Надо было сразу его в реанимацию отправить, чтобы на свиданки на катафалке катался. Ублюдок половинчатый. Шикарно выходные провёл, теперь дома отлеживается, небось. Хоть бы герпес подхватил ради справедливости. — Не думаю, что всё так плохо, бро. Нравишься ты ей, скорее всего. — С большим сомнением продолжает Киришима, интерпретируя разочарованное выражение лица Кацуки по-своему. Бакуго вообще не одупляет, что он мелет. — Ей? — Киришима смотрит с удивлением, и он быстро исправляется. — Кому ей-то? Я вообще нихрена не понял. Что бы ты там себе не придумал — это неправда. — Ну да, конечно. — Киришима прячет хитрую лыбу за очередным куском курицы и довольно закатывает глаза, проглатывая его не жуя. В любом случае, это неожиданно. Будь Кацуки хоть трижды не собой, Киришима с трудом бы поверил в подобный поворот событий, если бы сам не видел реакции друга. Киришима выдыхает и начинает морально готовиться успокаивать Кацуки после отказа, потому что на взаимность со стороны предполагаемой пассии он даже не рассчитывает. Это же Бакуго! Он вообще не умеет нравиться людям и выставлять себя в выгодном свете. Единственной рабочей стратегией для него является: «вылить на окружающих ведро дерьма и наблюдать, как те задыхаются и умирают в зловонии». Выживших Кацуки пинает несколько раз и только потом проникается к ним своеобразной разрушительной симпатией. Дерьма от этого меньше не становится, но вонять оно перестаёт. Мало кто в здравом уме захочет общаться с ним добровольно. Это как бродить по минному полю, разрабатывая в этот момент формулу вакцины вечной жизни. Абсолютно лишено смысла. Но в этом весь Кацуки. Его непоколебимая самоуверенность и необоснованная самовлюблённость поражают Киришиму до глубины души каждый раз. Этот человек не боится показывать всем свои недостатки, и даже наоборот — демонстрирует их с гордостью селекционера, выведшего принципиально новый вид. Эти качества характера не стыкуются с общепринятой фигурой героя, и стремление Кацуки стать профессионалом не укладывается в голове. Ему бы больше пошло быть злодеем S-класса и разрушать города со злобным смехом, а не спасать городских из-под завалов со стиснутыми зубами и насильно выжимаемой по каплям вежливостью. Сам факт того, что Кацуки переступает через себя и видит свои идеалы на стороне добра, заслуживает уважения. И Киришима уважает. Все маленькие победы Кацуки над собой отзываются теплотой в душе, и Эйджиро считает их своей собственной заслугой. Ну а чьей же ещё? Кацуки больше ни к кому не прислушивается. Это осознание иррационально бьёт по самооценке, заставляя её расти в геометрической прогрессии. Киришима искренне желает счастья своему другу и готов сделать абсолютно всё, чтобы жизнь Бакуго стала чуточку приятней, а для этого Кацуки, в первую очередь, надо работать над собой. Но критику тот не склонен воспринимать рационально, считая её контрпродуктивной. На этот счёт у Киришимы всегда есть запасные варианты. Кацуки легко подтолкнуть в сторону осознания своих ошибок. Он умный, и не нуждается в сеансах психоанализа. Однако, кто, как не верный друг подскажет и поддержит в трудной ситуации? Киришима размышляет над всеми возможными вариантами помощи Бакуго в делах любовных и глубокомысленно изрекает: — Тебе надо подарить ей что-нибудь. — Он неуверенно ведёт плечом. — Ну, типа, безделушку какую-нибудь милую, девчонкам такое нравится. Чё думаешь? Кацуки смотрит на него, как на идиота. Какие, блять, безделушки? Какие девчонки? Киришима совсем башкой тронулся? — Ещё чё умного скажешь? — Ну смотри, всё же элементарно: лёгкий флирт, поменьше правды — и всё чики-пуки! Свадьба, любовь до гроба, смекаешь? — Киришима увлечённо наклоняется над столом и тараторит, боясь, что Кацуки начнёт его перебивать. — Кто она? Колись. Из нашего класса? Параллели? Я ж твой друг, ну расскажи! А может ты любишь постарше? О-ля-ля, Баку-бро! Кацуки устало закатывает глаза и поднимается с места. Стул жалобно скрипит, и Киришима морщится от резкого звука. Неотрывно следит за каждым движением Бакуго, который, в свою очередь, уверен: сделай он ещё хоть один шаг в сторону выхода — Киришима накинется на него с прытью бешеной собаки и будет пытать. — Не, я не собираюсь это обсуждать. Ты тронутый. Буквально, сечёшь? — Да что с тобой не так? Это же нормально: обсудить с другом насущное. — Со мной что не так? Да это ты поехавший шизик! Я виноват в том, что у тебя галлюцинации и слишком бурное воображение? Говорю же, не так всё, отвали. — Киришима оскорблён до глубины души и немедленно это демонстрирует, скрещивая руки на груди. — Киришима, я серьёзно. — Так бы сразу и сказал, что она страшная. Кацуки понимает, что это глупая провокация, но уже не может остановиться. — Да не страшная она! — Кацуки закипает от абсурдности ситуации. Он впервые защищает честь воображаемой женщины и злится ещё больше. — Ты, да ты просто! Блять. Киришима, отвали, я последний раз предупреждаю. Что он там говорил про взаимопонимание? Херня это всё — Дерьмоголовый полный дебил без чувства такта. — Сейчас ты идёшь со мной, и если я тебя уделаю на полигоне, ты мне всё расскажешь, лады? — предпринимает самую отчаянную попытку Киришима. Кацуки скалится. Сделка максимально выгодная. Он безнаказанно надерёт Эйджиро задницу, и тот отлипнет от него на некоторое время. Сказка. Бакуго с удовольствием разминает шею, слыша приятный хруст позвонков, и кивает. — Да как нехуй. — Вот когда облажаешься, мы ещё поговорим. Пока ты расслаблялся на больничной койке, я тренировался. Мой предел брони стал выше, так что лучше сразу сдавайся. — Пошёл ты, Киришима. Мне насрать на сколько миллисекунд дольше продержится твой панцирь, я тебя по полу раскатаю, позову Круглолицую, она сфоткает, и я тебе в комнате эту фотку повешу вместо плакатов твоих обдроченных, чтоб не забывал. — Мечтай. — беззаботно кидает Киришима и выходит на улицу. От насыпных дорожек нещадно парит, и Кацуки радуется, что на территории не додумались положить асфальт. Ещё пара градусов, и он бы расплавился на месте. Громада здания полигона выплывает из буйной зелени деревьев, и Кацуки предвкушает хорошую драку. Внутри прохладно, и эхо от шагов разлетается объёмными осколками в тишине ангара. Бакуго останавливается в центре площадки и оборачивается к Киришиме. Тот всё ещё полон уверенности и воодушевлённо активирует причуду. Довольный боевым настроем друга, Кацуки ухмыляется. Давненько он не ставил Киришиму на место, пора бы это исправить. Он чувствует привычное тепло в ладонях, и знакомый треск незамедлительно доносится до ушей. — Дамы вперёд. — провоцирует на атаку Бакуго. Киришима громко хмыкает и пожимает плечами. Раздаётся скрип. Броня придаёт ему грузности и делает похожим на отпрыска голема и саблезубого тигра. Кацуки не обмануть притворной неповоротливостью каменного человека. Он слишком часто спаррингует с Киришимой, чтобы вестись на все его уловки из репертуара «боже, я не могу поднять руку, она слишком тяжёлая». Киришима стал значительно проворнее и быстрее — не врал насчёт тренировок. Одноклассник играючи делает выпады, кружа вокруг Кацуки. Бакуго лениво отмахивается от ударов, меняя их вектор и получая слабые царапины по касательной. Ловит момент, когда Киришима становится чересчур сосредоточенным и блокирует прямой удар в голову. Предплечье отдаётся тупой болью, и Кацуки запоздало думает, что зря согласился на драку без экипировки. Завтра тело будет ныть от обилия свежих синяков. — Бьёшь, как девчонка. — Припечатывает он, пока Эйджиро силится задеть его рёбра. — А ты дразнишься, как девчонка. Кацуки резко надоедает играть на вторых ролях и он атакует. С груди Киришимы отлетает приличный кусок брони, обнажая ярко-алое нутро. Выглядит мерзко, но он привык; всё-таки броня Дерьмоголового ни что иное, как излишне твёрдая кожа. Киришима шипит от боли и отскакивает назад, стараясь установить дистанцию на время регенерации. Такой услуги Бакуго ему не окажет, не в этот раз. Он вмиг сокращает расстояние, приближаясь на взрывной тяге. Бить в лоб глупо — Киришима успеет закрыться, но кто сказал, что он выдержит продолжительную огневую мощь? Использовать Гаубицу в закрытом помещении, по меньшей мере, полоумно, но Кацуки плевать хотел. Проигрывать Камнемордому он не собирается хотя бы потому, что в этот раз на кону стоит его собственный психоэмоциональный комфорт в течение следующих нескольких недель. Бакуго стремительно приближается, закручивая спираль смога и дыма. Киришима открывает в удивлении рот и меняет стойку, готовясь принимать неконтролируемую инерцию взрыва. Облако дыма ещё долго витает в воздухе вместе с эхом от громогласного хлопка. Киришима пропахивает приличное расстояние по бетонному полу и оставляет борозды от ног. Тормозит изо всех сил, сукин сын. Бакуго надеялся впечатать его в стену с одного удара, но Киришима и правда поднаторел в обороне. Без напряга укрепился до состояния алмаза за долю секунды, и теперь сверкает острыми бритвами зубов. В этой броне он больше походит на скульптуру из кухонных ножей, и чертовски собой горд. Его руки и лицо прилично покрыты копотью и горят вулканическим камнем, но Кацуки не замечает видимых повреждений или брешей в защите Киришимы. Хмурится и готовится использовать свой предел. Контроль потоотделения всегда хорошо давался Бакуго, и он готов был поставить свою жизнь на то, что причуда не подведёт его. Киришима надвигается на него с уверенностью айсберга, готового таранить Титаник. Два метра. Один. Кацуки панически осознаёт, что ничего не происходит. Квирк не работает. Сердце пропускает удар, и ему становится дурно. Сейчас Киришима разнесёт ему хлебало. В лучшем случае — не смертельно. Киришима замечает странное выражение в глазах друга, но уже не может остановиться — бьёт со всей силы. Бакуго успевает уйти в оборону в последний момент. Лучевая кость с надломом хрустит, треск резонирует в черепной коробке, и Кацуки на полной скорости рассекает зал в полёте. Пару раз прикладывается затылком о бетон и закусывает до крови губу, силясь не взвыть от разрывающей запястье боли. Киришима взволнованно подлетает к нему и садится перед ним на колени. Его майка пропитана кровью на груди, но раны Кацуки не замечает. Он аккуратно баюкает сломанную руку и затравленно смотрит на Киришиму. Тот напуган не меньше. — Тебе срочно надо в медкабинет! — Выпаливает Киришима и тянет к нему руки, пытаясь помочь подняться. Кацуки разрывает от бешенства и ещё не пережитого шока. Он странно булькает в ответ и дёргается в сторону, как от прокажённого. Киришима растерянно сидит с распростёртыми объятиями и не знает, как ему поступить. Кацуки ещё никогда не был настолько уязвим и подавлен. Эйджиро чувствует себя чертовски виноватым. Зачем он это всё затеял, зная о слабом физическом состоянии друга? Жалость и сожаление отражаются во взгляде Киришимы позорным клеймом. Кацуки на грани истерики бегает глазами по лицу напротив и не знает, что сказать. Он просто хочет не быть здесь. В идеале — не быть вообще. — Очко своё к бабке своди, Камнемордый, я в норме. — Неубедительно бросает он. Пульс всё ещё пытается разнести ему череп и взорвать лёгкие. Холодный, вязкий пот струится по спине, и Кацуки чувствует, что начинает задыхаться. Хриплое сипение вырывается из сдавленной спазмом глотки и не даёт трезво соображать. Кацуки сдаётся панике и перестаёт чувствовать конечности. Сердцебиение пугает его до чертиков, и он просто хочет оглохнуть. Так и происходит. Плотная вата закрывает барабанные перепонки, и последнее, что слышит Кацуки — протяжный писк. Мир вокруг медленно теряет чёткость, Киришима продолжает тянуть к нему клешни и беззвучно двигать губами. Кацуки пытается поймать ускользающее сознание в тиски. Два вдоха, один выдох, на раз-два, армейская техника. Паникуешь на поле боя — усрись, но не ебанись в обморок и не обмочись. Простое правило — сложное осуществление. Он не хочет, чтобы Эйджиро видел его таким, потому титаническим усилием воли поднимается на ноги, заново отмахиваясь от вездесущих рук. Пора сваливать отсюда, в идеале — заныкаться где-нибудь и переждать, может, даже пару раз блевануть желчью. Киришима не отстаёт от него ни на шаг; возникает то слева, то справа и сканирует профиль Кацуки нервно-тревожным взглядом. Головокружение постепенно отступает, и Кацуки, кривясь, облизывает ладонь. Нитроглицерин должен ослабить тахикардию. Жгучий вкус раздражает рецепторы, и он сплёвывает горечь на лужайку. Ладонь друга возникает на его правом боку, придерживая от очередного шаткого шага. Бакуго начинает беситься с новой силой. Как там было у римлян? Либо с щитом, либо на щите? Пошёл на хуй, Киришима, я ещё не сдох. — Может ты мне ещё коляску инвалидную предложишь погонять, а, Киришима? Со мной всё в норме. Клешни убрал. Киришима не убирает, а сжимает его бок почти до боли и сурово смотрит в глаза. Минутка безмолвных нотаций проходит даром, и Кацуки злобно выворачивается из чужой хватки. Чувствует себя увереннее, устойчиво держась на ногах. На пробу создаёт слабый взрыв-хлопушку, и его отпускает окончательно. Работает. Правая рука уже опухла и стала вдвое больше. Всё-таки, придётся наведаться к старухе в лечебницу. Кацуки злится на свою слабость, злится на вездесущего Дерьмоголового и плюется ядом: — Ты мог сразу в жбан бить, чтобы я наверняка кони двинул и преследовал тебя после смерти ещё лет двадцать? Ты ведь меня и так недостаточно заебал. Доволен? Чё тебе там от меня нужно было? Венок лавровый тебе подарить или медаль? — Он сам не понимает, зачем кидается на Киришиму. — Прости. Глупая была идея. Я правда не хотел. — Киришима разом теряет все краски и становится серым; его голос звучит бесцветно и глухо. Кацуки понимает, что перегнул. Снова. Злится ещё больше. Ну какое же он ничтожество. Жалкая шавка — скулит и лает почём зря. Да и Камнемордый хорош: строит из себя картину вселенской скорби. Какая же срань. Почему Киришима не отправил его в отруб? Не было бы такой неловкости, и не пришлось бы выслушивать всю эту лиричную хрень с извинениями. На месте Дерьмоволосого он бы сам себе врезал ещё раз и подсрачник бы дал для скорости. Устроил истерику, как маленькая девочка, аж самому противно.

***

Шото не замечает, как садится солнце и опускается вечерний холод. Сидит на лавке в каком-то сквере. Он сам не помнит, как добрался до него и где конкретно сейчас находится. Его геопозиция — последняя вещь, о которой он волнуется. В голове звенит вакуум, а в грудной клетке глухо бьётся сердце. Он впервые настолько спокоен. Нет ни боли, ни отчаяния, ни гнева — только бескрайняя, чёрная пустота. Телефон в очередной раз разрывается громкой трелью: на экране определяется номер отца, и Шото выключает его. Прошло три дня; он не появлялся дома, не появлялся в Академии и его наверняка уже потеряли. Как же наплевать. Он сжимает пластик телефона в руках. Холодная крышка трещит по бокам. Прямо сейчас, в эту секунду, у мирно спящей в палате мамы снуёт сиделка, проверяя показания попискивающих приборов каждый час в надежде на улучшение. Врачи были весьма категоричны при оценке её состояния: кома — дело нехитрое, никогда неизвестно сколько она продлится и к чему приведёт. Шото решил заранее попрощаться, но не думал, что будет настолько тяжело похоронить ещё живую мать. Зачем она это сделала оставалось загадкой, головоломкой из дешевого журнала без подсказок на последней странице. Шото сложно было понять взрослых, зачастую, ему казалось, что у них совсем нет мудрости и сил сопротивляться обстоятельствам. Время лишь притупляет их инстинкты и логику, оставляя плавать дохлой мухой в остывшем чае пессимизма и безысходности. Время даёт им больше смирения, учит не конфликтовать, не отсвечивать и не высказывать своё мнение. Забавная штука: чем старше человек — тем меньше у него свободы и яростного желания быть собой. Они предпочитают надевать маски, жить чужими жизнями и радоваться тому, что не случилось, с какой стороны ни глянь — быть взрослым ужасно. Шото начинал завидовать Тойе в такие моменты и за эти глубинные, страшные мысли он готов был себя удавить. Таблетки — самая распространенная вещь в больнице, но почему мама решила уйти именно таким способом Шото не знал. Возможно, она подумала, что это её единственная опция, неоспоримая свобода, которую даже отец не способен отнять — выбор времени и места собственной смерти. По мнению Шото это был глупый, бесчеловечный и трусливый поступок, который он никак не мог уважать, на который он не переставал злиться даже после того, как увидел мраморно-белое лицо мамы через стекло операционной. Они сказали, что она успела посадить себе почки и вряд ли сможет жить без диализа или пересадки. Шото тогда лишь кивнул, припоминая школьные медицинские курсы и прикидывая риски. Интоксикация, отказ внутренних органов, кома и смерть — побочки почти любого препарата, если с ним переборщить. Мимо проходит молодая пара. Маленькая девочка висит на руках родителей и радостно раскачивается. Звонкий смех отдаётся головной болью, и Шото жмурится, стирая нахлынувшее ощущение полета над мостовой, когда тебя крепко держат родительские ладони. Ребёнок с интересом рассматривает его из-за бедра отца и указывает на него пальцем. Шото не слышит вопроса девочки, но по лицу её матери читается настороженность, и она крепче сжимает руку дочери, прежде чем ускорить шаг. Тодороки криво усмехается и натягивает капюшон. В их глазах он подозрительный тип или хулиган. Возможно, они даже посчитали его черты лица знакомыми. К чёрту. От древесины скамейки начинает заметно нести гарью, и Шото убирает руку с сиденья. Остаётся отчётливый след от ладони. Уродливый шрам на безупречной лакированной поверхности. Иронично. В знакомом мини-маркете пахнет дешёвым раменом и рыбой. Кассирша без вопросов пробивает ему выпивку. Ей наплевать. Засаленные стёкла очков бликуют в свете газоразрядных ламп. Она на него не смотрит; возможно, её смущает его шрам и она старается не акцентировать внимание. Он молча расплачивается наличными и выходит в темноту захолустья. Маленькая комната в дешёвом хостеле — единственное, на что ему хватило последних денег. Шото не жалуется. Ему плевать. Разложенный футон лежит безразмерным комом посередине комнаты. Парень садится на него прямо в одежде. Холодает, но окно он закрывать не намерен. Бутылка занимает почётное место на котацу. Рядышком стоят ещё две пустых. Пить Тодороки не нравится, но саке помогает заснуть и спать без сновидений. Первые глотки традиционно обжигают глотку и через силу заходят. Дальше становится проще, во всех смыслах: мир теряет чёткость, мыслей становится меньше и горячий туман алкоголя мутит глубины сознания. Жар поднимается из желудка и разливается по венам приятной истомой. Вечно холодные пальцы согреваются и приобретают насыщенный цвет. Желание использовать квирк становится невыносимым, и Шото откидывается на футон. Прохлада от простыни пробирается сквозь толстовку. Слабый сквозняк путается в макушке. Приятно и привычно. Он больше не будет использовать лёд. Не сможет. Каждая снежинка и небольшая льдинка обжигают холодом предательства и дёргают за сердце детской обидой. Становится отчаянно холодно и одиноко. Шото воспламеняет пальцы и смотрит сквозь жёлтое пламя на комнату. Котецу размеренно танцует, не имея чётких границ. Он опять нажрался. Разум заволакивает белой пеленой водяного пара, и Шото медленно проваливается в забытье. Просыпается раньше обычного и смотрит на предрассветный туман. Влажность проникает в комнату, и он чувствует, насколько продрог. Хрипло кашляет, прикрывая рот ладонью. Стены сделаны из гипсокартона, и ему не хочется вновь выслушивать жалобы от вынужденных соседей. Он может не сдержаться на этот раз. Жажда мучает на протяжении всего пути. Автобус периодически подпрыгивает на колдобинах. В какую же глушь его занесло. Мужчина рядом увлечённо читает свежую газету, и Шото невольно пробегается по строчкам глазами. К новостной сводке прикреплено фото, пестрящее лицами людей. Он безошибочно находит отца в его вечном геройском костюме и маске из пламени. Его лицо серьёзно и безэмоционально, как всегда. Он просит остановить раньше остановки и вылетает из не успевших раскрыться до конца дверей. Его тошнит желчью прямо на обочине. Заинтересованные взгляды местных не оставляют в покое, и он уходит, сплюнув жёлтый сгусток напоследок. Вытирает рот рукавом толстовки. Ей уже не будет хуже; покрытая пятнами и грязью, чёрная ткань медленно разогревается на солнце. Он еле успевает на первый поезд и занимает свободное место в конце вагона. Натягивает капюшон сильнее и прислоняется головой к стеклу. Урывками замечает своё отражение, мелькающее в окне. Серый глаз смотрит из-под челки, и Шото его закрывает. Боль быстро отступает. Ворота кладбища надломленно скрипят, открываясь. Его окутывают тишина и спокойствие. Здесь нет ни единой души — только ровные ряды надгробий с высеченными именами. Некоторые могилы выглядят чересчур старыми и неухоженными, другие — свежими и опрятными, с кучей цветов и благовоний. Он обходит добрую половину, прежде чем остановиться у усевшегося холма, аккуратно покрытого пожелтевшим от жары рулонным дёрном. Почва давно просела от дождей и времени. Старая могила. Могила его брата. Он не был здесь годами, никогда не приезжал на Обон вместе с сестрой и мамой, но надгробие выглядит точно так же, как и в день похорон, выжженный в его памяти: серый чароит с фиолетовыми прожилками такой же холодный и неровный в месте, на котором вырезано имя и пожелания. «Тодороки Тойя, любящий сын и брат, безвременно ушедший.» Шото следует порыву лечь на увядшую траву. Мягкая земля пружинит под ним, проминаясь. Они не были особо близки и Тойя периодами его недолюбливал, тогда Шото не понимал почему. Сейчас понимал, но было поздновато налаживать отношения. Шото никогда не злился на Тойю, он старался быть хорошим старшим братом. Следовал какой-то усредненной истине: похвалить, когда хорошо, пожурить, когда плохо. Создавалось впечатление, что все в их семье жили по странному кодексу, написанному для роботов, старательно притворяющихся людьми. Слово «семья» слабо ассоциировалась у Шото с его родителями, братьями и сестрой. Семья — это любовь, теплота и забота, единство и поддержка, тот самый фундамент, держащий человека подальше от грани. Но то, что они имели, скорее было дешевым кукольным театром, в котором каждому была уготована роль, от которой он не имел права отказаться ни при каких условиях. Тойя отклонился от сюжета и где же он теперь? Шото многое хотел бы спросить у брата. В этом основная дилемма смерти: когда кто-то умирает, темы для разговоров появляются и растут с прытью раковой опухоли, отравляя сознание ещё живых кучей сожалений, но поделиться ими больше не с кем. Мысли об еще одной преждевременной смерти в его семье выбивают остатки самоконтроля. Горло давит плотный ком. Он ничего не говорит. Но никто и не слушает. Где-то глубоко внутри натягивается и со звоном лопается тонкая нить. Под ним медленно тлеет трава, отдавая белый, густой дым небесам. В душе разгорается дикий лесной пожар, и Шото чувствует прилив небывалой, разрушительной ненависти; такой, что дымить начинает уже его одежда. Он не останавливает себя, позволяя ярости бурлить внутри. Нет смысла. Ни в чём уже нет смысла.

***

Кацуки резко просыпается посреди ночи от эфемерного ощущения. Ему кажется, что он тонет, толща стискивает легкие, лишая кислорода и давит массивом тысячи тонн на грудную клетку, ломая ребра. Вода, везде чёртова вода. Глаза распахиваются резко и смотрят в чёрный потолок. Сердцебиение упруго отдаётся в ребра, и мокрая футболка липнет к торсу. В комнате тихо. За окном — хоть глаз выколи. Ночной кошмар медленно расслабляет свои щупальца и отступает перед реальностью. На лицо приземляется холодная капля воды. Кацуки вздрагивает от неожиданности. — Какого хера? Вопрос остаётся без ответа, и Бакуго нехотя вылезает из постели, зябко ёжась от ночной прохлады. Звучит щелчок выключателя, свет ослепляет на несколько секунд. Кацуки усиленно моргает, прогоняя чёрные пятна. Буквально весь его потолок покрыт местами растаявшим инеем. Небольшие лужицы устилают пол в произвольном порядке. — Блять, какого хера? Детские страхи перед полтергейстами на секунду сковывают сознание, но потом до него доходит… Сраный Двумордый.