Размер:
Мини, 7 страниц, 1 часть
Описание:
Сида Немайн из "Камбрии" вынуждена создать новую легенду о кельтской богине Немайн - чтобы больше не приходилось выбирать себя.
Посвящение:
Владимиру Эдуардовичу Коваленко, создавшему замечательный мир "Камбрии" (сайт автора канона: http://sites.google.com/site/rasamahlab).
Примечания автора:
Выражаю признательность своей бете на сайте fanfics.me с ником хочется жить - https://fanfics.me/user219670.
Публикация на других ресурсах:
Разрешено копирование текста с указанием автора/переводчика и ссылки на исходную публикацию
Награды от читателей:
10 Нравится 5 Отзывы 2 В сборник Скачать
24 ноября 2019, 02:51
Настройки текста

«Во времена Конхобара Этайн, опустившись на конёк дома, в котором шло пиршество, упала в золотую чашу, из которой выпила жена героя Этара; так Этайн была зачата во второй раз и родилась вновь спустя тысячу двенадцать лет после первого своего рождения».

Из древней ирландской легенды «Сватовство к Этайн».

      Сплошные тучи затянули небо, погасили вечернюю зарю, спрятали звезды. Стучит по зеленому сланцу кровли нескончаемый камбрийский дождь, не выпускает Хранительницу Правды из Жилой башни. А ей, и телом, и душой скорее сумеречному существу, нежели дневному, сейчас так хотелось бы выбраться из своего жилища, пройтись по опустевшим улицам, полюбоваться на спящий город, на свое любимое творение! Пройтись, обдумать всё в последний раз — и, наконец, принять решение...       Она, как часто бывает в такое время, сидит за рабочим столом — но на лежащем перед ней листе бумаги на этот раз выведено всего два слова. NEMAIN — округлой ирландской латиницей. ΑΥΓΟΥΣΤΙΝΑ — острыми буквами греческого унциала.       И под ними — большой вопросительный знак. Знак, которого просто не может быть в эти времена, но который услужливо подсказала ей чужая память. Память того, кто дал ей имя — вернее, одно из имен, то, что начертано на листе первым. А другое имя нашло ее само. Ворвалось в жизнь, не спросясь. Заставило надеть на ушастую эльфийскую голову белую диадему базилиссы — и взвалило на плечи неподъемный груз.       «Завтра. Это будет еще только завтра. А сейчас — к маленькому!»       Она бежит вниз по витой лестнице — к чему беспокоить служителя, ведающего лифтом, в ночное время, когда люди так сладко спят?       Спустилась этажом ниже, вошла в детскую — караул расступился, едва она приблизилась к двери. Склонилась над кроваткой. Замерла.       Ее радость. Ее сын, ее Володенька. Не ею рожденный, но ею вскормленный. Спит, подложив кулачок под голову, мирно посапывает, не ведает о маминых бедах — и слава богу! Как же хочется поднять его, прижать к груди, потетешкать — но не будить же ради этого! Тогда — хотя бы просто постоять, полюбоваться...       Почтительно склонилась в углу нянюшка Нарин, тихо, почти беззвучно шевелит губами. Если прислушаться — можно разобрать слова древней языческой молитвы. Для Нарин она по-прежнему древняя богиня-сида, нянюшке и дела нет до того, что на груди у богини всегда висит серебряный крестик, а на голове то и дело красуется белая лента — императорская регалия Восточного Рима. Зато и нежданно обретенной сестре Анастасии, и нашедшему приют в Британии патриарху Пирру, и верному сэру Эмилию кажется, нет дела до заостренных ушей императрицы, до ее огромных серых глаз, более подобающих ночному зверю, чем человеку...       Но нашлись и другие. Увидевшие сразу две ипостаси Хранительницы Правды. Увидевшие — и не сумевшие совместить их в своем разуме. Аннонские друиды, после ее признания дочерью базилевса Ираклия задумавшие увести свой народ обратно в малярийные болота, прочь от мнимой богини. Иммигранты, прибывшие в ее страну из других осколков Рима, воспитанные в римских традициях и ожидавшие от базилиссы если не полного физического совершенства, то уж, как минимум, человеческого облика. И опять зазвучали по Кер-Сиди, по Глентуи, а потом и по всей Камбрии, казалось, уже навсегда позабытые слова: «ложная богиня» — в устах первых, «кровосмесительное отродье» — в устах вторых, «самозванка» — в устах и тех, и других. Да так часто и громко зазвучали, что встревожился Сенат...       Шаги за стеной — кажется, совсем рядом. Немайн вздрагивает, поворачивает длинное остроконечное ухо к источнику звука. И тут же успокаивается: это же ночная стража обходит городские улицы! Все-таки до чего интересно устроен ее мозг: никак не может приноровиться к не по-человечески острому эльфийскому слуху, нет-нет, да и обманется в расстоянии. А ведь она-то другого слуха и помнить не должна! Но помнит же — всё той же чужой памятью.       И вновь вверх по лестнице! Скорее в рабочий кабинет — собраться с силами и подготовить наконец ответ Сенату. Вот бы только знать еще, что в том ответе писать... Она сама сейчас удивляется своей бестолковости. Уж каких только задач не подбрасывала ей уже жизнь — и ведь справлялась до сих пор всегда, когда своими силами, когда с помощью верных соратников. А тут — растерялась.       Увидела на столе чашку дымящегося кофе со сливками. Машинально отхлебнула. Ощутила знакомый привкус меда и ореха — любимый рецепт, ею же и придуманный. И только потом спохватилась: вот кто бы это мог так о ней позаботиться? А следом вдруг пришел страх. Больше даже не за себя — за сына, за город, за страну. И перехватило дыхание, и рука сама собой потянулась к кинжалу — хотя как смог бы клинок защитить от яда?       — Не бойся. Мы пришли вовсе не за тем, чтобы причинить тебе зло, — позади незнакомый густой баритон — спокойный, уверенный и, неожиданно, ласковый.       Обернулась — за спиной высокий старик. Белая борода, белое лейне до пола, золоченый серп на поясе: друид! Рядом — маленькая черноволосая девушка, тоже в белом жреческом облачении. Стоят, переглядываются.       От неожиданности Немайн девушку даже не сразу и узнала.       — Ты, Луковка?       Та кивнула, улыбнулась, смущенно пряча глаза:       — Ты так убеждала меня, что я — это не только ты! Вот я и поверила, наконец! Я даже кофе варить научилась сама — правда же, вкусно? А теперь и ты тоже поверь мне: нас прислали твои друзья, которые хотят тебе добра.       И сразу отлегло от сердца, полегчало в груди. Только одна лишь тревожная мысль и осталась, не ушла вслед за остальными: не втерся ли кто к Нион в доверие, не обманул ли ее? Да, у Нион невероятная интуиция, да, дар логического мышления, но вот как не была сильна в хитрости прежняя Нионин-Луковка, так не преуспела в ней и нынешняя леди Нион Вахан...       Глянула грозно Хранительница на ученицу, спросила нарочито строго:       — И давно ль друиды Аннона стали моими друзьями — не с тех ли пор, как отказали мне в доверии?       — Не все друиды Аннона пока еще тебе друзья, это правда, — ответил вместо Луковки старик и вдруг улыбнулся: — Но я-то пришел к тебе не от них. Подумай сама: разве служители Гвина, растерявшие среди своих болот мудрость древних, умеют говорить по-гаэльски?       А ведь и правда: разговор-то незаметно перешел на ирландский, а она и не заметила!       — Нет, меня прислали к тебе мэтры Университета, — продолжил между тем старик, — те, кому ты дала новый дом и вернула смысл жизни: друиды из Муму и Коннахта, философы из Триполи и Александрии, служители христианского Бога из Константинополя и Рима!       Но хоть и были слова, обращенные к Хранительнице, велеречивы и изысканны, сомнения ее все равно не покинули. Оттого и ответила она друиду вопросом, коротким и прямым:       — И что же вы хотите от меня?       Старик пожевал губами, вновь улыбнулся — теперь уже едва заметно.       — Что мы хотим? Хотим безопасности. Хотим уверенности в будущем. Хотим возможности заниматься любимым делом. Хотим того, что ты нам и так уже дала — впервые за многие годы. И чего мы можем лишиться, если тот совет безумцев, который ты по римскому обычаю зовешь Сенатом, завтра откроет дверь новой смуте.       Сказал — как будто мысли ее прочитал. Только вот толку-то с того никакого! Все равно не удастся ей быть сразу и базилиссой Восточного Рима, и древней сидой в глазах у всех жителей Британии: больно уж разные у Августины и у Немайн и родословные, и судьбы.       Но все-таки решилась, понадеялась на чудо, — попросила совета. Вернее, хотела попросить совета. А получилось какое-то зловещее пророчество древней богини:       — И что же вы мне предло́жите? Разогнать сенат и установить единоличную власть Немайн — или единоличную власть базилиссы Августины? Жить в мирное время как на войне? Да, какое-то время это будет возможно. Но долго ли?       И тогда старый друид покачал головой:       — Нет. Мы хотим предложить тебе кое-что другое, куда более простое: избавиться от необходимости выбирать между судьбой Немайн и судьбой Августины! И я готов дать тебе совет, как это сделать. А для начала спрошу тебя: помнишь ли ты историю Этайн Эхрайде?

***

      Как все-таки странно и нелепо смотрятся цветные клановые ленточки на римских парадных тогах... Хотя нет, не страннее, чем яркие краски на лицах античных статуй, вовсе не мраморно-белых, как упорно кричит ей чужая память.       Зал Сената полон. Почтенные государственные мужи шумят, как на ипподроме, только партий здесь образовалось не две, а целых три. «Партия сиды» — старейшины равнинных кланов, ветераны Зимней войны. «Партия базилиссы» — почитатели римских традиций: в ней и местные Монтови, и получившие полное гражданство за свои заслуги приезжие из других частей разваливающейся Империи. И «партия самозванки» — только вот можно ли назвать так тех, кто вовсе тебя не поддерживает, а совсем даже наоборот, — хоть ты сама и знаешь лучше всех, что они правы больше других, не считая тебя ни древней богиней, ни дочерью императора Ираклия?       А ей сейчас предстоит держать ответ перед всеми — и перед первыми, и перед вторыми, и перед третьими. Рассказывать о себе якобы самую сокровенную правду — а на самом деле безбожно лгать. А ложь дается ей с каждым разом всё труднее, все мучительнее: должно быть, всё меньше остается в ней от того, кого она зовет теперь своим Учителем, и все больше и больше просыпается в ней истинно сидовского. А сиды — они ведь, как известно, не лгут.       И вот она начинает свое повествование, с трудом преодолевая сопротивление разом онемевшего, едва ворочающегося, ставшего непослушным и тяжелым языка. Сообщает почтенным сенаторам, что истинное имя ее Немайн, «неистовая» на наречии гаэлов Эрина, но что давно откликается она также и на данное ей в Камбрии имя Неметона, «богиня священной рощи». Что рождена она была в незапамятные времена в семье сидов, великого воина и знатока ремесел Ллуда Ллоу Эрейнта, известного у северян Алт Клуита как Ноденс, а у гаэлов как Нуада Среброрукий, и повелительницы морей, рек и озер Дон верх Матонви, почитаемой гаэлами как Праматерь Дану. Рассказывает, слыша недовольное бормотание присутствующего здесь барда — что ж, мудрено ли это, если у нее нечеловечески острый слух? И трудно ли догадаться, чем так недоволен этот бард: он-то считал Дон нерожденной матерью богов, а та оказалась вдруг дочерью какого-то там Матонви, и хорошо еще если того самого, что был отцом Мата, короля Гвинеда!.. Что ж, так оно было и задумано: пересказ редкой, но все-таки известной версии легенды лишь прибавит достоверности истории в глазах знатоков. А еще у Немайн, конечно же, нашлось множество братьев и сестер, разных в разных преданиях — и здесь снова приходится идти по тонкой грани, чтобы ее не посмели уличить в ошибках ни бритты, ни ирландцы. Она называет здешних Гвина, Гвидиона и Аранрод, потом ирландских Бриана, Иухара и Иухарбу — и замечает, что тот самый бард, который так недовольствовал, услышав имя Матонви, теперь благостно улыбается.       Выходит, не зря она готовилась целую ночь. Готовилась в одиночку: не призналась ни Луковке, ни неведомому университетскому друиду в том, что совсем незнакома с историей Этайн. А когда они ушли, сразу же обложилась со всех сторон записями рассказов бардов и филидов — и местных, и ирландских, и даже с Древнего Севера. Извела одну за другой две толстые восковые свечи. Сожгла бы, наверное, их и больше, да только тучи снесло ветром и стало возможно работать при свете звезд. И все равно не справилась бы она с задачей ни за что, если бы ни абсолютная память, мучительный, но иногда все-таки оказывающийся бесценным дар Сущностей.       — И когда славный Кинхейддон ап Кадрод, король Кер-Кери, повел свое войско к зеленому полю, что раскинулось возле холмов Дирхама... — кажется, она и сама уже верит в придуманную за ночь легенду: во всяком случае, язык больше не пытается сопротивляться и покорно позволяет произносить слово за словом. — Я простилась с матушкой, поднялась на крыло и, следуя своему древнему обычаю, устремилась вслед за ним — чтобы вселять веру в победу храбрым и лишать силы трусов...       Черной вороной летела она над камбрийским войском, уходящим навстречу решающей битве с саксами — и вослед ей махала рукой вышедшая из своего крошечного тулмена мать. Уж как уговаривала Пресветлая Дон Неметону остаться на земле, не оборачиваться птицей!.. Не послушалась, лишь поклонилась матушке на прощание — и не ведала, что видятся они в последний раз.       Однако до бранного поля, до того, где полегли потом и сам Кинхейддон, и Кинвайл Старый, король Кер-Глоуи, и Фернвайл, король Кер-Ваддона, и бесчисленное множество простых воинов-бриттов, ей долететь так и не довелось. А послушайся она тогда матушку, пойди она с войском в обличье простой бриттки-ополченки — может, и сложилась бы иначе судьба трех королевств, не растоптали бы их саксы Хвикке и Уэссекса, не утопили бы в огне и крови, и не погибла бы вместе с Кер-Кери и сама пресветлая Дон...       Но, увы, не послушалась она тогда, поступила по-своему — и вышло всё хуже некуда. Знали саксонские жрецы, что если черная ворона сопровождает войско, хоть бриттское, хоть гаэльское, и что если не завелись в том войске трусы, способные испугаться собственной боевой песни, то не победить его нипочем. Знали и то, что воины Кинхейддона трусами уж точно не были. Вот и призвали саксы в помощь самого Вотана, а тот выслал навстречу войску двух своих во́ронов, Хугэ и Мюнэ, тех, что обычно собирали ему новости со всего света...       Она делает паузу, бросает взгляд на барда. На лице того — живейшее любопытство, вовсе не сомнение, которого она так опасалась. А ведь как трудно дался ей этот эпизод! Про верования саксов в найденных книгах не нашлось почти ничего, пришлось приспосабливать то, что знала чужая память о легендах другого, хоть и родственного саксам, народа — скандинавов. Но, видимо, угадала она всё и даже имена Хугина и Мунина, воронов Одина, правильно переделала на саксонский лад... Кашлянув — надо же как-то оправдать запинку! — она облегченно продолжает.       Настигли ее Хугэ и Мюнэ в небе над лесной дорогой на полпути между Кер-Кери и Кер-Ваддоном и закружили над ней, и вызвали на бой — двое одну. И опять допустила она роковую ошибку, уже вторую за этот поход. Ей бы предложить им биться по очереди да выбрать оружием против Хугэ — ум, а против Мюнэ — память: и честно бы вышло, и, кто знает, может быть, сумела бы она, бог весть сколько лет проведшая в библиотеках, одержать двойную победу! Но переоценила она в тот раз свои силы и приняла вызов обоих сразу, а оружием выбрала острый клюв да крепкие когти. И заклевали ее два Вотановых во́рона прямо в небе, и упала она бездыханной на старую римскую дорогу. А во́роны опустились рядом и пожрали плоть ее, а кости и перья втоптали в дорожную грязь. Но королевское войско даже не заметило этой потери, так и пошло дальше, к Дирхаму, — навстречу своей гибели.       И только одна черная пушинка из вороньего оперения осталась кружиться в небе. Не заметили той пушинки Хугэ и Мюнэ, умчались к хозяину своему с радостной вестью: не будет у бриттов победы! И была та весть правдивой: чем теперь Неметона, воплощенная лишь в этой пушинке, могла бы помочь бриттам, если даже лететь отныне она могла лишь туда, куда нес ее ветер?       Шли годы, поколение за поколением сменялись у людей, а ветер все носил и носил пушинку-Неметону по разным странам, то крутя в вихрях вместе с опавшими осенними листьями, то волоча по льду замерзших северных рек, то поднимая выше облаков. Довелось повидать ей и вересковые пустоши Пиктавии, и зеленые луга и болота Эрина, и буковые рощи Арморики, и ледники Альп, и покрытые колючими елями склоны Карпат, и бескрайние аварские степи, и даже снежные вершины Кавказа. И лишь за Кавказскими горами удалось ей после многих лет странствий обрести недолгий покой.       Она снова делает паузу. Переводит дух, проводит ладонью по иссиня-белому лбу, поправляет свесившуюся на глаз медную прядь волос. Настало время рассказывать ту самую часть истории, которую так осторожно и так ясно подсказал старый друид. Только бы не получилось чересчур уж похоже на оригинал из старой ирландской легенды!..       Странные места, где зеленые леса, богатые дичью и прорезанные многочисленными быстрыми реками с чистой и прозрачной водой, за день пути могут смениться бесплодной каменистой пустыней. Странная армия, где бок о бок сражаются с общим врагом и христианские народы Восточного Рима, и тюрки, среди которых почти нет христиан, зато множество поклонников Кувак-Тангры, небесного бога степняков. Странный военный лагерь, где в общем гомоне перемешаны мелодичный греческий язык, гортанный армянский и изобилующее шипящими звуками наречие хазар. И странная пара в тюркской походной юрте. Он — немолодой, круглолицый, с большими черными глазами навыкате, с короткой клочковатой темной с проседью бородкой. Она, удивительно похожая на него чертами лица, — на самом деле, средних лет, но на первый, небрежный, взгляд легко может показаться совсем юной. Ираклий, император Восточного Рима, и императрица Мартина Августа, его супруга и одновременно племянница. Презревшие ради своей любви и древние обычаи, и церковные установления. Обвенчанные самим Патриархом, но осужденные молвой. И, видимо, проклятые Богом за запретный брак: уже двое сыновей родились у них калеками.       Опершись на локоть, императрица полулежит на расстеленной на войлочном полу пушистой пятнистой шкуре. Ей явно неможется: правильное округлое лицо посерело, на высоком лбу испарина. Нездоровый климат, непривычная пища, дурная вода — да мало ли источников болезней в военном походе для слабой здоровьем, пусть и сильной духом, женщины? А может быть, всё гораздо проще: Мартина плохо переносит духоту, а сегодня с утра стоит как раз такая погода: жара, безветрие — да к тому же еще и зажжен в юрте коптящий и дурно пахнущий сальный светильник. Оттого и порывается встревоженный Ираклий раздвинуть полог юрты — но только Мартина упорно противится этому, жалуется на чересчур яркий свет снаружи. Пару раз он даже поднимается на ноги, но, повинуясь умоляющему взгляду огромных глаз жены, тотчас же возвращается, наклоняется к ней, шепчет на ухо что-то очень ласковое на родном для них обоих армянском языке.       Наконец, улучив момент, когда Мартина отворачивается лицом к войлочной стене, Ираклий все-таки добирается до полога, чуть отодвигает его... И тут же в открывшуюся щель врывается бешеный вихрь и приносит в юрту целое облако степной пыли. Покрывается серым налетом войлок стен, бурые частички высохших трав оседают на императорском ложе, а в стоящий возле ложа кубок падает маленькая черная пушинка...       Вскоре Мартина вдохнет свежего пахнущего полынью и чабрецом воздуха, отопьет из кубка воды, проглотит вместе с ней, сама того не заметив, эту пушинку — и вдруг, облегченно вздохнув, прикроет глаза: «Слава богу, отпустило!» А еще через девять месяцев у императорской четы родится дочь.

***

      — Сенат удовлетворен твоим объяснением, Святая и Вечная! — важно кивнул головой нынешний принцепс, сэр Деррин ап Ритерх, ветеран Рождественской битвы, высокий рыжеусый здоровяк. Кивнул — и, спохватившись, тут же склонился перед Императрицей. Перед той, что не забыла ни родины своей, ни языка, ни чести, ни имени даже после своего второго рождения.       А она едва сдержалась, чтобы не захлопать в ладошки от радости. Как же всё славно сложилось! Теперь на ее стороне весь Сенат — ну ладно, пусть даже и не весь, но ведь большинство же! А самое главное: примирились «партия сиды» и «партия базилиссы»! Теперь больше не придется мучительно выбирать себя между Немайн и Августиной — и даже, может быть, чуть менее настырно будет лезть в голову мучительная мысль, не дающая ей покоя с того самого дня, когда она себя осознала: «Кто же я такая на самом деле?»       Она бежит по улицам своего города — маленькая, рыжеволосая, в неизменном белом платье с пелериной. И вид белых домов Кер-Сиди, увенчанных зелеными крышами, и шум городской жизни успокаивают ее своей обыденностью, своей привычностью. А впереди, как всегда, ждет большая рутинная работа — и, может быть, если очень повезет, какое-нибудь по-настоящему большое достижение. Сообщили вчера поутру о скрипе большого ветряка — неужели же нынешняя смотрительница повторяет ошибки своего предшественника? Лежит уже несколько дней неразобранная жалоба одного фермера на другого: не могут поделить участки на месте бывшего болота — вот и делай таким добро, отводи воду из торфяников! А вот весть об изобретении нового типа паруса — это, пожалуй, интересно по-настоящему... Ой, а самое-то главное! Надо ведь непременно отблагодарить Университет за помощь — да так, чтобы никто не посвященный ни о чем не догадался! Но первым делом, конечно же, — проведать маленького!       А историю Этайн Эхрайде она сохранит в своей памяти навсегда.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Мифология"

Ещё по фэндому "Народные сказки, предания, легенды"

Ещё по фэндому "Коваленко Владимир «Кембрийский период»"

Ещё по фэндому "Коваленко Владимир «Камбрийская сноровка»"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net