moonlight kissed

Под ногами фарфоровой белоснежной крошкой хрустит снег, сминаясь под тяжелой поступью человека. Лунный свет, как призма, отражает снежное мерцание, что серебряными комьями покоится на ветках деревьев и старых пней. Оглушающая тишина сумеречного леса могла бы вдохновить не одного мудреца на поэму, восхваляющую зимних богов и божков, коль им не пришлось бы брести по снегам, доходящим до колен. Не пришлось бы брести так, как брел человек, заблудившийся в белом лесу, запутавшийся в лучах лунного света. Изнутри подбитые мехом хва и несколько слоев шерстяных одежд не спасали от продирающего до костей холода, равно как и беспорядочные мысли не заглушали гула метели ни на полтона. Обнимающий себя за крепкие плечи, человек Ким Намджун брёл вперед, потеряв свой путь назад. Он видел ослепительно белый, морозный диск луны, когда бессильно упал на снег. Не чувствуя ни рук ни ног, ему чудилось, что у луны есть свое лицо цвета снега, испещренное сероватыми следами неизвестной человеку небесной оспы. Намджун, в самом имени которого звучало слово "юг", умиротворенно засыпал на обманчиво мягком, коварно убаюкивающем снежном покрывале, от сна на котором нельзя было проснуться. Никто не знал, сколько долгих часов провёл Намджун во сне, блуждая по чёрной пустоте, у которой нет ни стен ни края, ни низа ни верха. Ему мнилось тепло и тяжесть чего-то необжигающе-горячего, как обмотанная простыней горячая сковорода, которую его мать подкладывала ему под замерзшие ноги в дни болезни. Но в этот раз эта теплая тяжесть замирала у него на груди, а в можжевеловом воздухе что-то тихо и мелко потрескивало. Когда Намджун разомкнул глаза, его взор пал вновь на луну. Луну, спрятавшуюся за маленькими мутными квадратами окна. Вокруг был лишь греющий хлопок пуховых одеял и перьевых подушек, а на ногах от бедра ощущалась тяжесть мехового покрывала – ничего, что было бы хоть отдаленно похоже на мертвый холод снега. За плотно сбитыми деревянными стенами дома завывала жестокая метель, совсем не страшная, когда снаружи. Не понимая, где находится, Ким Намджун, впрочем, был обессилен для любой суеты. Он терялся в полудрёме и кашле, когда дубовая дверь тихо отворилась, впуская незнакомого человека внутрь. Тот кротко улыбнулся, заметив взгляд, направленный на него. Не говоря ни слова, легкой поступью незнакомец приблизился к постели Намджуна (а Намджуна ли?) и так же невесомо опустился на самый край, придирчиво оправив низ своей длинной одежды, чтобы, очевидно, не смять ненароком. В деревянной кружке плескалось что-то кипяще-ароматное, а в глазах незнакомца – необъяснимая доброта и свет. Так много света, что он мог бы быть сравним лишь с солнечными лучами в жаркий летний день. Намджун молча поднялся на подушках, молча пил травяной отвар, молча доверял этому человеку свою жизнь, потому что лишь духи могли бы знать, не подмешал ли он туда ядовитых ягод. Пил, рассматривая меховой жилет своего, как он окрестил незнакомца мысленно, спасителя, его тонкую льняную одежду, колючие нити бечевки на шее с нанизанными на них каплями серебра и бусинами из янтаря и прочих камушков. В его темных волосах, кажется, запутался сушеный укроп, хотя Намджун не был в том уверен, нисколько не претендуя на звание травника. Тихое, скрипучее пощелкивание, как во сне, вновь стало слышно одновременно с тем, как в освещенной потрескивающим камином комнате раздался громкий кашель Намджуна. "Спаситель" поднял ладонь, и его спасенный заметил светящиеся золотом блестки, солнечными мушками вьющиеся вокруг пальцев и дальше. – Колдовство! – Хрипло изумился Намджун, и в тот же момент теплая, та самая греющая тяжесть, что оказалась чужой ладонью, опустилась ему вновь на грудь. Боль внутри ребер в одно мгновение начала затихать, вместе с ней и дыхание становилось спокойнее и тише. Испытывая всё самое светлое из одного рода с любовью в груди, Намджун обмяк на подушки, едва успев вернуть опустевшую кружку. – Кто ты? – Умиротворенно спросил он, убаюканный тем, как нежные, маленькие руки гладили его пораженную ранее кашлем грудь, не прекращая свою целительную ласку ни на минуту. В ответ Спаситель только беззаботно пожал плечами, подняв взгляд своих золотистых глаз. Добро. Так много добра. – Ты понимаешь меня? Спаситель тихо кивнул в ответ. – Как тебя зовут? Аккуратные чёрные брови заинтересованно взметнулись вверх, а после, будто отмирая, и губы Спасителя растянулись в улыбке. Намджуну хотелось заплакать от того, насколько искренней она была. Спаситель вновь поднял руку, изящно качнув запястьем в воздухе, и, будто играя с воздушным колокольчиком, перебрал тонкими пальцами в воздухе. От каждого потянулась золотая, искрящаяся солнцем ниточка света. Он водил пальцами, буква за буквой выводя свое имя в пустом пространстве. – Чимин, – с улыбкой прочитал Намджун, и его Спаситель – Чимин – вновь кивнул, кажется, смущенно отведя взгляд чуть мимо глаз человека. Он отмахнулся от золотых букв, как если бы они были назойливыми мухами, и те пылью рассеялись в воздухе. – Я Намджун. "Приятно познакомиться, Намджун." Завороженный, Намджун следил, как светящиеся песчинки букв и слов рассыпаются и собираются вновь, когда Чимин что-то пишет пальцами в ответ. – Где я? "У меня в гостях." – Ты человек? "Нет." – Я умер? "Я не дал тебе умереть." Негромкая беседа из одного лишь звучащего голоса становилась ещё тише по мере того, как сон всё явнее напоминал о своем присутствии в комнате, желая увести Намджуна с собой. – Я не смогу уйти сейчас. Я не знаю, куда. "Не уходи. Тебе нужно поспать." Улыбнувшись, Чимин придвинулся ближе к спасенному человеку и, взяв его за руку, сам указал ему на окно. "Смотри на Луну и засыпай, Намджун. Благодари её во сне за то, что привела меня к тебе." В этой фразе было так много слов и так много букв, но взмахов тонкими пальцами было ещё больше. Песчинки, мерцая, осели на подушку и волосы Намджуна, на его нос и щеки, как причудливые веснушки. Его веки, подчиняясь этому волшебству, мирно сомкнулись сами собой. Спокойное дыхание человека, не мучаемого более кашлем и болью, зазвучало мелодией для чуткого, причудливо вытянутого у самого кончика, уха Чимина. Когда к лицу спящего озорным ручейком подбежал лунный свет, ему никто не помешал. Он скользнул по широким скулам и задержался на мягких губах; Намджун уснул, поцелованный Луной, но не ей одной: Чимин тоже прижался губами к его высокому лбу, забирая жар лихорадки себе. Намджуну снилось лето и аромат цветения, запутавшийся в чужих волосах.

Он проснулся в снегу у самых городских ворот; вдалеке кричали подбегающие к нему люди, а лес шумно перебирал ветвями за его спиной.