Знание — сила

Недоношенность, нехватка массы, острая магическая недостаточность — такой список диагнозов лёг Гастеру на руки вместе с новорождённым первенцем. Санс — так они с женой назвали ребёнка — появился на свет настолько маленьким и слабым, что врачи сразу предупредили учёного, пусть и в довольно деликатных выражениях, что особенно обольщаться ему не стоит. Из их слов следовало, что если Санс и сможет каким-то чудом прожить долгую жизнь в относительно здоровом состоянии, то только благодаря постоянному и очень интенсивному уходу. Казалось бы, повод расстроиться и опустить руки… Но не на того напали. В жизни Гастера ничего не происходило незапланированно. Он имел железную привычку сначала думать, а только потом делать. Если понадобится, думать пять, десять, двадцать раз. Совершенно осознанно он выбрал в школе физико-математическое направление. Совершенно осознанно начал научную карьеру. Совершенно осознанно проводил эксперименты — и даже провальные результаты, вообще-то иногда довольно опасные для жизни его самого и его помощников, допускались им изначально. Любая спонтанность быстро входила в колею. Влюбился без памяти — но сделал предложение лишь тогда, когда почувствовал себя полностью готовым обеспечить жене счастливую, крепкую и максимально безоблачную семейную жизнь. Захотел ребёнка — и зачал его с любимой супругой, заранее ощущая, как сильно он будет любить своего отпрыска и заботиться о нём. Возможно, иногда ему удавалось предусмотреть не всё. Возможно, сначала стоило озаботиться здоровьем возлюбленной, а только потом заводить детей — в конце концов, та совершенно не отличалась выносливостью. Во время вынашивания Санса в душе она вела себя стоически и особенно не показывала ослабленности, да вот дитя в итоге «благополучно» унаследовало её болезненность. Но Гастер не был бы собой, если бы оставил всё так. Жене — покой. Сансу — забота. Курс реабилитации — обоим. И самое главное. Санс никогда не будет чувствовать себя ущербным. Не потому что у его папаши такие амбиции. Просто Гастер твёрдо знал: во Вселенной всегда поддерживается баланс. Если у его сына плохое здоровье, он обязательно будет великолепен в чём-нибудь другом. Пусть первые несколько лет с него придётся сдувать пылинки. Пусть придётся заморачиваться с питанием и особенно с режимом сна. Пусть у Санса будет пожизненное освобождение от физкультуры. У него есть кое-что ещё. Он унаследовал отцовский интеллект. И проявилось это довольно скоро. Санс проходил в детский сад от силы полтора-два года — уже в старшую и подготовительную группу, отдавать его раньше просто не рискнули. Но почти сразу воспитательница заметила родителям: мальчишка прекрасно решает математические задачки, щёлкает, как орешки, задания с подвохом, да и вообще быстро всему обучается. Гастер сделал себе мысленную пометку насчёт этого сразу же… Как только Санс окончил младшую школу с отличием, отец ввёл его в мир науки. За эти несколько лет многое поменялось. Родился Папирус, с которым удалось не повторить прошлую ошибку, — крепкий, абсолютно здоровый и, что характерно, не менее умный. Зато, произведя на свет «богатыря», не выдержала и вскоре «сгорела» мать. Семья Гастера стала своеобразным, очень специфическим мирком. А для Санса благодаря ей и вовсе началось бесконечное существование в своём мире — отчасти фантастическом и совершенно не похожем ни на какие другие. В средней школе Сансу было не очень интересно. По техническим предметам он обгонял одноклассников, а гуманитарные его не особенно интересовали. Вкупе с быстрой утомляемостью и любовью хорошо покушать и сладко поспать это дало известный эффект. Он выкладывался в науку и не вознаграждал особенными усилиями всё остальное. Гастер не слишком возражал. Как многие гении, он был довольно-таки неприхотлив в быту. Папирус со временем выучился готовить пару повседневных блюд лучше, чем оба они вместе взятые. Это было первой причиной его лени. Существовала и вторая. Скучные формулы, стоило лишь вдуматься, давали то, чего многим из его сверстников не давала магия. Обучение практически экстерном, сложные эксперименты, невероятные приборы и механизмы, опаснейшие химические реакции, реальная, не «понарошку», помощь взрослым учёным (втайне от Асгора) — всё это заставляло мальчишку ощущать себя причастным к чему-то большому и великому, сближало с отцом, развивало воображение и действительно «не давало чувствовать себя ущербным». Пусть наука у монстров никак не обходилась без магии, но сил Санса хватало на то, чтобы делать что-то полезное. К тому же Гастер с течением времени начал показывать ему, как брать не количеством магии, а качеством. — Твои атаки убирают всего одну единицу. Неудивительно. С твоими показателями здоровья и выносливости ты просто не сможешь сотворить нечто более мощное. А если и сможешь, хорошо это для тебя не кончится. Кроме того… Ты никогда не задумывался, что тебе необязательно утомлять себя долгими пешими прогулками? Всё более укоренявшаяся привычка к бытовой лености действительно стала двигателем прогресса. Санс не мог нанести хоть сколько-нибудь значимый урон — но научился пользоваться эффектом кармы. Ему было лень и тяжело подолгу разгуливать пешком — и он освоил телепортацию методом «коротких путей». Из любого затруднения он приучался выкручиваться каким-то фантастически простецким и, казалось бы, донельзя очевидным способом — вот только другие до такого не всегда додумывались. Гастер одобрял. Не раздолбайство — принцип решения проблем. Он кивал головой, наблюдая за сыном, и попутно методично вдалбливал в его черепушку два постулата: наука должна двигать вперёд, облегчая жизнь монстров, а за все результаты своих действий нужно уметь отвечать. Санс наблюдал за тем, как производились отладка и усовершенствование Ядра, построенного задолго до его рождения. Смотрел — сначала издалека, потом всё ближе — за тем, как поднимались и опускались металлические рычаги, как бездна изрыгала обжигающий пар, как электроэнергия окутывала всё Подземелье. Отец заставил Санса поверить в то, что наука — это и есть то, что заставляет народ жить стабильно и счастливо, трудиться и заводить семьи, не заботясь о выживании. Но если бы Гастера волновало только это… Он копал глубже, намного глубже. Его гений искал тайн вселенных. Его гений искал разгадки самого мироустройства. Он стремился раздвинуть границы пространства и времени. Санс оказался в числе тех, кому доверили немало тайн, от которых у нормального монстра поехала бы крыша — как ни крути, а мальчишка прошёл через длительную подготовку. Тут бы Сансу и зазвездиться, но… Гастер, любя и умея рисковать, не был безрассудным. Он не кидался вперёд, очертя голову. Он не искал приключений. Он исследовал. Что бы ни происходило там, за гранью привычной жизни, они с Сансом долгое время оставались наблюдателями — и Санс куда более пассивным, нежели отец. Наблюдать, не вмешиваясь, стало одной из важных жизненных позиций молодого скелета. Отчасти по привычке. Отчасти потому, что оба учёных совместно сделали вывод: нарушать естественный ход вещей чересчур опасно и совершенно не оправданно. Несколько экспериментов по «перекраиванию времени», совершённых после тщательной подготовки и с различными мерами предосторожности, окончились плачевно. Один из доверенных лаборантов сошёл с ума и так и не оправился. Потом второй. Что-то разрушилось «по ту сторону» — во всяком случае, выйти в экспериментальный временной пласт снова Гастеру так и не удалось. Скорее всего, вот из-за таких вещей Папируса и не затягивали в науку настолько далеко — хотя ему дали превосходную техническую подготовку и вообще много занимались его развитием. А однажды не стало и самого Гастера. Не по его вине. Это Санс знал точно, хотя самой его гибели не видел. Был уверен. Отец не мог ни стать жертвой нелепой случайности, ни осознанно кинуться в собственное творение ради исследования. Он был гением, но не был психом, хотя у некоторых эти черты вполне себе сочетаются. Он погиб, устраняя крупную неполадку и фактически спасая этим Подземелье. Бог весть как, но вместе с неполадкой он стёр из памяти большей части Королевства и себя. Санс знал слишком много, чтобы забыть. И старательно гнал от себя мысль, что Гастер погиб на самом деле именно потому, что слишком много выведал и слишком далеко зашёл. Вероятно, мироздание не слишком любит тех, кто лезет раскапывать его тайны. Последователи канули в небытие вместе с боссом, не выдержав груза утраты и знаний. Санс выжил и не ощутил ровно никакого желания последовать отцовскому примеру. Всё знать, но никогда никуда не лезть без спроса и не воображать себя неизвестно кем — разве это не лучший вариант мировоззрения? К тому же на руках остался Папирус. Маленькая лаборатория за домом осталась как воспоминание об отце — вместе с уцелевшими фотографиями, записками на вингдингсе и недостроенным изобретением. Санс перенёс в «кладовку» все памятные вещи. Папирус знал о её существовании и отлично видел, что брат явно рассказывает ему о своей жизни не всё, но ни на чём не настаивал. У монстров вообще не принято насильно вторгаться в чужую душу — даже если речь идёт о близком родственнике. А ближе Санса у Папируса никого не было. Как и ближе Папируса никого не было у Санса. Вот о брате Санс и взялся заботиться — в меру сил, конечно же. Подбадривал его в любых начинаниях и искренне радовался каждому его успеху — независимо от того, чем Папсу доводилось увлечься. Подкалывал каламбурами забавы ради. Подрабатывал по мелочи везде подряд, не изменяя привычке лениться, наскребал денег на оплату дома, коммунальных услуг и различных долгов, пускал в ход наработанное обаяние, чтобы заставлять кредиторов ждать, а Гриллби — позволять ему по паре месяцев подряд обедать бесплатно. Папирусу, на плечах которого лежали практически все заботы по фактическому содержанию дома, никогда не приходилось иметь дело с юридическими и финансовыми проблемами. Санс решал их играючи. Он всеми воспринимался как простой и свой в доску парень. Он искренне любил юмор. Юмор позволял ему не числиться ни лодырем, ни ботаном в школе и легко заводить приятелей, юмор выручал его в трудную минуту, а порой и откровенно спасал, помогал смотреть на вещи намного проще, ничего не накручивая и не усложняя, развеивал тучи, вызывал улыбки на лицах окружающих. «Дурацкие» каламбуры, бывшие одновременно и развлечением, средством досуга, и чем-то вроде творчества, рождавшиеся в его черепушке пачками сами собой, стали его своеобразной и узнаваемой фишкой. Тут ему не было равных. Он любил смеяться — и не любил напускать на себя загадочный и таинственный вид. Если тайны есть, то они просто есть. Их нужно хранить, их нужно использовать по назначению — и ничего не обещать и не разбалтывать зря. Потому что, как и учил отец, за любой поступок нужно уметь ответить. Знание — сила. А истинной силой не кичатся.