Про агента и генерала

Артем не помнил, когда последний раз чувствовал себя таким использованным. В комнате заметался от стенки к стенке, задыхаясь от стыда, от унижения, которое ощущалось физически горьким вкусом на языке, наконец он замер, упершись лбом в стенку, зажмурился до алых пятен, до боли, только бы вытравить лицо Лебедева, навечно отпечатавшееся на сетчатке. Такое спокойное, невозмутимое. И там, под этой ледяной невозмутимостью, Артему чудилось тщательно скрываемое презрение к слабаку, извращенцу, так и оставшемуся жалким идиотом, пускающим слюни по человеку, который о нем и думать забыл. Горечь в глотке накатила тошнотворной волной, Артем кинулся в туалет, грохнулся на колени перед унитазом, и его скрутило в рвотной судороге. Когда смог встать, пошатываясь, почувствовал себя измотанным. В небольшом зеркале на стене увидел отражение и отвел взгляд: жалкий, сломленный, словно не было пяти лет, словно ничему не научился. — Ноешь, как сука, — собственный голос показался чужим. Артем до упора вывернул кран, пуская холодную воду, сунул голову под ледяную струю, терпел сколько мог, стиснув зубы, чувствуя, как немеет кожа, ломит череп от холода. Терпел, заставлял себя, надеясь, что боль и холод хоть немного заглушат стыд и осознание того, что провалил, не сдал. Не только эту переаттестацию чертову, жизнь свою провалил. Впрочем, ощущение провала он испытал, когда понял, что одно дело сказать себе: «Я ненавижу. Я забуду». И совсем другое — возненавидеть и забыть; и если первое худо-бедно получалось, то второе оказалось невыполнимым. Плечо сжала теплая крепкая ладонь, Артем развернулся, автоматически направляя рубящий удар в чужое беззащитное горло. — Я смотрю, с физ. подготовкой не так уж все и плохо, — прокомментировал прижатый к стене Лебедев, словно не его пытались только что убить в слепом запале. Лебедев не двигался, ждал. Не выжидал удобного момента, Артем бы почувствовал, нет, просто ждал, пока он придет уже в себя, перестанет таращиться, отпустит. А Артем так и продолжал стоять, как накануне вечером в спортзале, не в силах отпустить. Кто бы знал, чего вчера ему это стоило, как с кожей, с мясом оторвать себя от такого чужого, такого родного, такого ненавистного, бесконечно любимого. Лебедев коротко вздохнул, переступил с ноги на ногу, и Артем заставил себя убрать руку. Мышцы двигались неловко, рывками, словно заржавевшие. Он встряхнулся, чувствуя, как с волос по шее и спине стекают холодные капли. Лебедев, не меняя выражения лица, протянул руку, снял с крючка полотенце: — Вытрись. Простудишься. Думаю, после ранения это будет лишним. Артем полотенце взял, сжал в пальцах так, что костяшки хрустнули, доброжелательный тон только еще больше подстегнул нервы. Уж лучше бы крикнул, процедил что-нибудь презрительное, чтоб уж точно ухнуть на самое дно своей непутевой жизни, да и сдохнуть там. Лебедев снова вздохнул и приготовился сказать что-то, Артем почувствовал, как сердце вздрогнуло, предчувствуя что сейчас… трепыхнется разок-другой и разлетится в кровавые ошметки. Он смотрел на красивое невозмутимое лицо и ждал приговора. Но скульптурная правильность черт вдруг исказилась, словно бы в болезненной судороге, Артем увидел, как сжались губы, как дернулся мускул на щеке: — Прости меня. Вот теперь точно конец. Поехала крыша. Или галлюцинации на фоне психоза. Артем лихорадочно подбирал себе подходящий диагноз, пока его не осенило. Ну конечно! Он все еще в больнице, на койке, в коме. А произошедшее просто кошмар, страшный затяжной кошмар. И ничего не было: ни почти поцелуя в спортзале, ни сегодняшнего унижения. И сейчас ничего нет. Не стоит перед ним Валентин Юрьевич, не смотрит обеспокоенно и виновато. — Артём? Артём, слышишь меня? Артем, соберись! Собраться он не мог, мысль о том, что вся эта абсурдная и унизительная нелепица не состоялась по-настоящему, наполнила все тело легкими пузырящимися покалываниями, а потом вырвалась сначала одним коротким сдавленным смешком, потом еще одним и еще, и наконец Артема прорвало неудержимым хохотом, от которого саднило в горле и в глазах было горячо и влажно. Лебедев наблюдал за истерикой молча, только брови чуть сдвинул. «Он сейчас даст мне по лицу. Или позовет медиков», — подумалось, но поделать с собой Артем ничего не мог, смех вырывался из глотки, мешая дышать, перекрывая кислород. Качнулся, махнул рукой, чтобы опереться на стену, но его уже подхватили, обнимая, прижимая к теплому, надежному, не позволяя упасть. Артем ощутил запах туалетной воды: свежесть моря и что-то горьковатое, и этот запах и шершавость форменного сукна под щекой развеяли сумасшедшую и сладкую иллюзию, вытолкнули в реальность. Он рванулся было прочь, но ему не позволили, все так же удерживая в теплом кольце рук. — Пустите… Пустите, Валентин Юрьевич… — говорить все еще было трудно, что-то, уже не смех, другое — горькое, соленое, не давало говорить четко. Он пожалел о своих словах, не успев не то, что договорить, додумать, но остановиться уже не мог. Всё, что прочувствовал, сейчас рвалось наружу. — Я живой, Валентин Юрьич… Мне больно… Больно! — Тшш… — к виску прижались сухие теплые губы. — Тихо, Артем… Я понимаю… Прости. Прости. Лебедев, вопреки всем страхам и ожиданиям не отшвыривал от себя, обнимал, укачивая в объятиях, пережидая глупую Темину истерику. Артем позволил себе раствориться в тепле этих объятий, на секунду, на мгновение позволил, уговаривая себя, что вот сейчас… еще немного, и он возьмет себя в руки. Мог же как-то последние шесть лет, жил, работал… Но от воспоминаний о том, как выживал в черной холодной дыре, его так затрясло, что Лебедев снова обнял покрепче, зашептал на ухо что-то успокаивающе- бессмысленное, глупое, никак в Теминой голове не вязавшееся с суровым генеральским обликом. «Сейчас он еще платок достанет, нос мне вытрет», — мысль была абсурдной, за нее-то Тема и ухватился, выдираясь из истерики. Постепенно сердце успокоилось, тиски на горле разжались, он перестал трястись и уже мог стоять сам. Лебедев перемену почувствовал, отстранился, не выпуская Артема, всмотрелся внимательно в глаза. — Успокоился? Вытрись и выходи. Я подожду, — и он вышел. Лицо он уже успешно вытер о лебедевскую форму, но деликатность оценил. Поплескал снова в лицо холодной водой, растер полотенцем, глянул в зеркало и тут же отвел взгляд. Видеть себя таким было неловко и противно, он попытался натянуть привычную нахальную маску, но глаза выдавали. Взгляд был словно у бездомного пса, выкинутого на полном ходу из машины, и мечется бедолага по дороге в потоке машин, пытаясь понять: за что? Почему? Что теперь? Как жить дальше? — Да как жил, так и будешь дальше, — сурово сказал Артём своему отражению, и вышел из ванной. Лебедев стоял у стола, ждал. Увидев Артема, налил в стакан минералки, протянул: — Выпей. Или, может, чаю? Артем мотнул головой, сам не понимая: чаю ему или кофе, или яду, но стакан взял, выпил, осознав только сейчас, как пересохло в горле. — Присядь, — Лебедев кивнул на кровать. — Между нами много всего накопилось, Артем, и виноват в этом прежде всего я, как человек старший по званию… Тут брови Артема неудержимо поползли вверх, несмотря на его жалкое состояние стало смешно: Лебедев себе не изменяет, ну при чем тут звание-то? — … а, следовательно, более опытный и несущий большую часть ответственности, — невозмутимо закончил Лебедев. Потом он шагнул к кровати и присел рядом с Артемом: — Я… — помолчал, и лицо снова исказила непривычная виноватая гримаса. Он вдруг незнакомым Артему жестом взъерошил себе волосы, — Я не знал, что Магда устроит этот допрос… — закончил он тихо. — Клянусь тебе. — А если бы знали, — вырвалось у Артема. — Что тогда? Остановили бы? В лице Лебедева снова что-то дрогнуло, он уставился куда-то за плечо Артема, потом перевел взгляд, посмотрел в глаза: — Не знаю. Сначала оценил бы целесообразность подобного теста. Но зрителем в первом ряду сидеть бы не стал. Поверь, Артём, моя цель — помочь тебе, а не… не быть свидетелем непрошенных откровений. Артем дернулся, словно его током шарахнуло. — Что уж теперь… Пришлось наблюдать все из первого ряда, — чувствовать на лице лебедевский взгляд было невыносимо, Артем опустил голову, рассматривая пол, носки кроссовок. — А это вторая вещь, которую я хотел тебе сказать, — голос прозвучал совсем близко, прошелся осязаемо по коже, Артем снова встряхнулся всем телом нервно. — Да понял я все… Можете не объяснять. Я, может, и дурак больной, но не идиот! — он привычно потянулся к тлеющей в груди ярости, черпая в ней силы, хоть немного, пускай ненадолго. Только голову поднять и взглянуть в глаза. Артём собрался с духом, расправил плечи: — Вещи соберу. Доставать вас не стану, и вообще, Валентин Юрьич… Договорить он не успел, Лебедев досадливо нахмурился, ухватил его за загривок, притянул к себе и поцеловал. Артем как-то сразу весь целиком провалился в этот поцелуй, это был такой лебедевский поцелуй, уверенный, основательный, так что Артем только ресницы опустил, погружаясь в него целиком. — Так вот, вторая вещь, о которой я хотел сказать, — дыхание у Лебедева не участилось, он даже с назидательного тона не сбился, — Тебе совершенно не из-за чего так… — он помолчал, видимо, подыскивая подходящее определение для Тёминой истерики, но потом, посмотрев на него взъерошенного и ошарашенного, сжалился, — Не из-за чего так остро реагировать. Артем понял, что жизнь все-таки не закончилась, но неумолимый Лебедев добавил: — Тем более, что большая часть сказанного не была для меня неожиданной. Артём зажмурился, чувствуя, что нет у него больше сил. — Валентин Юрьевич, — умоляюще проговорил он, Лебедев услышал, и по Теминым губам снова успокаивающе скользнули поцелуем. — Ну подумайте сами, агент Лис, — теперь в голосе Лебедева слышалась насмешка, но совсем не злая, не обидная, — будь вы на моем месте, разве не просчитали бы вы чувства курсанта, которые тот и не думал скрывать? А учитывая его характеристики, такие как постоянство в привязанностях, склонность к экспериментам и агрессии, впрочем, вполне контролируемой, разве не смогли бы вы предсказать поведение этого курсанта? Артем согласно хмыкнул. Это был, конечно, полный и абсолютный позор, даже позорище, что он, опытный полевой агент, мало того, что заистерил, как девица, так сейчас размяк совсем. Надо было собраться, надо вспомнить, что есть у него характер, гордость, достоинство, он не пешка и не кукла… Но все эти правильные доводы меркли перед тем простым обстоятельством, что у Валентина Юрьевича Лебедева длинные ресницы, как раз такие, как он запомнил. И глаза глубокого карего цвета, какой бывает переспевшая черешня. И запах… Похоже, консервативный Лебедев не изменяет своим пристрастиям и пользуется той же туалетной водой что и пять лет назад. Артем неосознанно потянулся к полковнику, чтобы убедиться, ткнулся носом в шею, и совершенно одурманенный пришел в себя от громкого насмешливого хмыканья: — Никогда не сдаетесь, агент Лис? — Темные глаза цвета черешни смотрели невозмутимо, и Артем, стушевавшись, задал совсем уж дурацкий вопрос: — Нельзя? — и обмер ожидая услышать жестокое бескомпромиссное «Нет». Лебедев снова помолчал, словно и не замечая Теминого обмирания, потом серьезно кивнул: — Можно. — Он хотел добавить что-то еще, но не успел. Кто-то (не Артем, кто-то другой, совершенно безумный), опрокинул его на узкую койку. Кто-то, точно не Артем, наконец прижался губами к тому самому местечку на шее, где так часто бьется пульс, и уж точно не темин громкий стон прозвучал в комнате, перекрывая протесты. Артем очнулся, когда его схватили за волосы на затылке, удерживая, словно животное. — Артем. Не здесь! Не сейчас! — скомандовал четко и громко. — Ты понимаешь? — Понимаю, — собственный голос казался чужим. — А где можно? И когда? Лебедев, уже стоящий возле кровати, поправил китель. — У меня дома. Сегодня вечером, — Артем сначала не поверил своим ушам, так и смотрел, открыв рот на генерала, снова собранного, на форме ни единой складочки, на лице ни следа румянца, ни отголоска чувств, будто он, Артема, в кабинет для отчета приглашает, а не на свидание. — Валентин Юрьевич, а вам совсем все равно? — снова Артем ляпнул, что в голову пришло, и мысленно отвесил себе оплеуху. — Артем, скажи, ты и впрямь думаешь, что я каждого из агентов утешаю поцелуями в ванной, а потом приглашаю на недвусмысленное продолжение к себе домой? От «недвусмысленного» горло пересохло и сжалось, так что Артем хотел сказать нет, но вместо этого как-то неопределенно мотнул головой и ещё и плечами пожал, мол, да кто ж вас разберет, Валентин Юрьевич. Уж головы-то дурить вы умеете, вам бы мастер класс по пикапу давать! Лебедев хотел еще что-то сказать, но его прервал телефонный звонок, он бросил короткий взгляд на экран и снова повернулся к Артему: — Приходи вечером. Адрес знаешь? — и усмехнулся — Знаешь, конечно. Нам есть что обсудить, Артем. Над чем поставить точки. Вот и решим все раз и навсегда. День Артем провел в томительном лихорадочном ожидании. Метался по комнате, не находя себе места, не в силах унять беспокойное щекочущее волнение, запрещая даже думать о предстоящем, и понимая, что это не волнение, не страх — это предвкушение. — Дура-ак, ой дурак. — Говорил своему поглупевшему отражению Артем. — Ты вспомни лучше, как Лебедев тебя в кабаке размякшего, словно первокурсницу с мокрыми трусиками, на цель натравил? А допрос этот? Веришь, что он ни при чем? Что Магда сама устроила? Но поглупевшее отражение только сияло счастливым блеском глаз, и на заострившихся после болезни скулах расползался нездоровый жаркий румянец. — Тьфу на тебя! — Артем не выдержал, вышел из комнаты, послонялся по спортзалу, вышел на улицу, на полигон. Хотел было пробежаться, но просто стоял, вдыхая упоительно чистый холодный воздух, думая, что как это он с утра не замечал никогда, что здесь красиво. И деревья вон какие… и небо. И здание непростое, наверное, какая-то усадьба старинная, переделанная. — Артём? — Магда стояла совсем рядом, как только подошла так близко на своих неизменных шпильках? — Я просто хотела узнать, как ты себя чувствуешь, — она доброжелательно улыбнулась. В глазах светилось сочувствие. — После подобной процедуры людям некомфортно. Им кажется, что есть чего стыдиться, что они что-то сделали неправильно. — Да не, все норм. Скажите, а это здание… старинное? Ну, там, граф какой раньше жил или князь? Магда замолчала удивленно и на какой-то момент выражение доброжелательного участия слетело с ее лица: — Здание? А при чём тут… Артем, я хочу сказать, тебе нечего стыдиться своего… — А я и не стыжусь, — он, не сдержавшись счастливо широко, открыто улыбнулся Магде, деревьям, зданию, небу, — Я же сказал: всё нормально. Так что со зданием? Старинное? Магда смотрела на Артема без всякого выражения, а потом вдруг улыбнулась и поощрительно кивнула, как учитель отличившемуся ученику: — Никто из бывших курсантов не спрашивал. Да, здание постройки начала 19 века. Его конечно переделывали и реставрировали, но ты только взгляни на фасад, на отделку окон. — Она говорила увлеченно, хорошо поставленным голосом, а Артёма вдруг кольнуло неприятное чувство: Магда словно маску на ходу сменила: пришла в одной, теперь вот другая. Но в какой-то момент, растерявшись, она показала свое лицо без личины. День так и прошел в бестолковой и томительной лихорадке. Артем то шел в спортзал, стремясь выплеснуть бурлящую в нем взрывоопасную энергию, колотил несколько минут по груше, а потом в животе вдруг скручивался тугой узел такого томительного тревожного и сладкого ожидания, что колени подгибались, и он опускался на пол, надолго замирал в одной позе, глядя перед собой. Вечером он опомнился, поймал себя на том, что стоит перед шкафом и перебирает вешалки, всерьез размышляя, что ему надеть: белую футболку, чёрную, или с мультяшным принтом. Почувствовал себя дураком, и вспомнил, чем с неизменным горьким постоянством оборачивались все его надежды, а точнее, как Лебедев их растаптывал раз за разом. От нахлынувшего страха, от возможного разочарования засосало под ложечкой. Артем тяжело опустился на кровать, сжимая во взмокших ладонях футболку. Ну чего он так распереживался? Надеется на… на что? Вот придет, а Лебедев перед ним план задания покажет и всё: вперед, Лис! Ату! Было ведь такое? Было. Так почему бы опять не случиться? Неважно. Наконец Артем встряхнулся, как пес, всем телом. Всё неважно: у него появился шанс, и он сдохнет, но не упустит, даже такой призрачный, невозможный. Где жил Лебедев, Артем, конечно, знал. И его неизменно удивляло: почему не элитная высотка, не благопристойный таунхаус, почему обычная многоэтажка в Чертаново? Когда вошел в подъезд, сердце бухало в груди так, что он лифт вызывать не стал, вприпрыжку понесся по ступеням, чувствуя, как сбивается к чертям дыхание, частит пульс. У двери стоял взмокший и, чувствуя, что не может больше ждать ни секунды, надавил на звонок. Дверь распахнулась почти сразу, сердце ухнуло вниз, но это был не Лебедев. Стройная тоненькая девушка смотрела на Артема с любопытством. Он сразу её узнал, это она стояла тогда у машины, пока Темина гоп-компания глупо нарывалась на неприятности. — Пааап! К тебе, — крикнула она куда-то в глубь квартиры и только потом обратилась к Артему. — Проходите, — отошла, открывая дверь шире. Он завис, пытаясь совместить в голове образ генерала Лебедева и вот это вот «Пааап!» Присмотрелся повнимательнее, улавливая и находя знакомые черты: прямой ровный нос, скулы, овал лица… А вот глаза, наверное, материнские, цвет не тот. У Лебедева они темные-темные, как черный горький кофе, как перезревшая черешня, как… — Артем, добрый вечер, — он оторвал взгляд от нахмурившейся уже воинственно девушки. Лебедев вышел, вытирая руки белым полотенцем, и был одновременно и похож, и не похож на себя. Не в форме, какой-то неуловимо более расслабленный, мягче, проще. И казался от того более уязвимым, что ли. — Добрый, — Артем кивнул, пожал протянутую ему руку. — Знакомься, Юля, это Артём. Мой сослуживец. — Юля кивнула, но взгляд её менее настороженным не стал. — Пап, пока, я к Светке, вместе будем готовиться, — она поцеловала Лебедева в щеку. — Ты проходи, не стой. Ужин сейчас будет. Ты как насчет картошки с грибами? — Вопрос прозвучал уже из кухни, откуда пахло жареной картошкой, и в другой день, Артем бы уже слюной изошел, но сейчас запах казался лишним, мешающим. Он прошел следом на уютную просторную кухню, оглядываясь, словно желая вобрать, впитать в себя все детали лебедевского житья-бытья, обдумать, переработать, раскрыть, добраться до всего, самого сокровенного. Книга на подоконнике, фотография на стене, шахматная доска с прерванной партией, стакан в старинном серебряном подстаканнике — все, что было раньше скрыто, теперь открывалось Артему, и он, обходящийся так долго фантазиями и предположениями, никак не мог остановиться, упиваясь этим потоком информации. Еще фотографии на холодильнике, там Лебедев обнимает дочь. — Артем. — Лебедев стоял возле стола, нарезал длинным ножом хлеб на аккуратные, совершенно одинаковые ломтики. — Ты в порядке? Кажется, он еще что-то спрашивал, Артем видел, как шевелились губы, как сошлись на переносице ровные черные брови, но сам он слышал только усиливающийся гул, давящий, тяжелый и все напряжение сегодняшнего безумного дня, скрученное до этого момента тугим узлом, требовало выхода, и нельзя было отделаться пробежкой по лестнице, и не нужен был ужин, и разговоры. Только не сейчас. Он смотрел на прямую спину, длинные ноги, шею, аккуратно подстриженный затылок, и сам не понял, что как загипнотизированный встал, медленно, бесшумно подошел. Ткнулся носом в шею, вдохнул втягивая в себя знакомый запах. Лебедев замер, но не обернулся, только положил нож. Так и стоял, ничего не говоря, но Артёму слова сейчас были и не нужны, пожалуй, он бы на них не отреагировал, не услышал бы, оглушенный ощущением теплой кожи на губах. Не выдержав, он обхватил одной рукой поперек груди, другой за талию, прижимая к себе плотнее, ближе, чем это вообще возможно, потираясь пахом о затянутый в домашние брюки упругий зад, чувствуя, что не может он больше терпеть. И не станет. Позже, вспоминая их первый раз, Артём так и не смог выстроить в голове одну целостную картинку, слишком уж всё было быстро, в памяти всплывали отдельные фрагменты, ощущения. Когда-то давно наивный и влюбленный в своего куратора, он мечтал, как все произойдет. Точно знал, что будет нежным, не причинит боли, будет терпеливым, аккуратным, главное, чтоб Лебедеву было хорошо, главное, чтоб он понял, как нужен Артему, как Артем им дорожит. Да только за долгие горькие пять лет то ли закостенела в Артеме нежность, то ли просто вымело ее за ненадобностью, слишком много пережито горечи, обид, недоверия, злости и желания. Жгучего голода, который на уютной лебедевской кухне и вырвался на свободу, и сдержать его Артем не смог. Или не захотел по-настоящему, на этот вопрос он даже и не пытался себе ответить. Помнил, как крепко, железной хваткой впивался он в узкие запястья, как давил коленом на бедра, чтобы развести шире, еще шире, чтобы и раскрыто все было, и видно. Чтобы ни одного потаенного уголка для него больше не оставалось. Помнил, как почти рычал от злости, когда не получалось удержать в кулаке короткие темные волосы, шелковистые прядки выскальзывали… Помнил, как вламывался, втискивался короткими толчками в тесное, горячее, узкое, как поскуливал сам от боли и нетерпения, а по спине его поглаживали успокаивающе теплые ладони, безмолвно уговаривая не спешить, а может, вымаливая немного нежности. Помнил вкус чужого пота на выгнутой спине, помнил свои громкие стоны и тихие звуки похожие на всхлипы и горько-соленый вкус влаги, которую он слизывал с чужих губ, щек, глаз. Помнил, как его выкручивало в сильнейшей судороге, после которой он еще долго лежал оглушенный, ослабевший, словно из тела разом вынули все кости. И то, что он почувствовал даже не было удовольствием в привычном смысле этого слова, но облегчением, избавлением. Наверное, если бы Лебедев хоть единым словом или жестом выказал сопротивление, нежелание, Артёму и вовсе бы голову снесло, но тот молча, покорно принимал все, что дорвавшийся Артём делал с его телом, только кусал, морщась губы, и изредка никак не мог удержаться от тихих полувсхлипов-полувскриков. Потом Артем никак не мог отпустить Лебедева, так и лежал, придавливая весом, рассматривая такого непривычного сейчас. Взмокший, с искусанными губами с алыми пятнами на скулах, влажными ресницами, — чудо как хорош был генерал Лебедев. — Это я его таким сделал, — сейчас Артем чувствовал только одно — абсолютно свинское эгоистическое удовлетворение. Потом вдруг подумалось, что не на «Вы» же теперь обращаться к человеку, которому только что кончил в задницу. Он провел руками между ягодиц, надавливая, ощущая, как там теперь все мягко, как послушно расходятся мышцы, пропуская палец, как там влажно. Лебедев вздрогнул, брови его страдальчески изогнулись, он сделал даже не движение, только попытку шевельнуться, и Артем, живущий в это мгновение только инстинктами, тут же вцепился в плечи, наваливаясь. Лебедев посмотрел в его лицо внимательно, потом усмехнулся краешком искусанных губ, и вдруг сам приглашающе развел колени, потянулся к Артему. Второй раз он честно старался быть если не нежнее, то осторожнее, медленнее, замирал, останавливался, покрывая поцелуями запрокинутое лицо, медленными размеренными толчками двигался: — Валя. — Попробовал он наконец прокатить по языку непривычное, никогда раньше так и не произнесённое, — Валя. Валечка… Мой Валя. Мой. Лебедев отозвался: взмахом ресниц, взглядом отозвался, провел ладонью по щеке Артема, будто подтверждая сказанное, и Артем снова сорвался с тягучего медленного ритма в хаотичное безумие, стремясь каждым сильным мощным толчком, каждым ударом плоти о плоть подтвердить, что «Мой, мой и ничей больше». Он так и второй раз кончил, повторяя имя Лебедева, и потом еще, целуя его, уставшего, вымотанного, и все никак не мог остановиться, упиваясь тем, как звучит это имя по-настоящему, вживую, как отзывается на него Лебедев. Артем так и провалился в сон, прижимая его к себе, и долго еще не разжимал крепкого кольца рук. Сон был крепким, без беспокойных смущающих сновидений, без кошмаров, все, что Артем ощущал это успокаивающее тепло рядом, и приятную ломоту во всем теле, как усталость от хорошо проделанной работы. Проснувшись, Артем лежал, не открывая глаз, не осознавая где он и что с ним, просто ощущая, как ему хорошо. Просто удивительно хорошо, как давно не было. Потом он открыл глаза, осматривая, не вставая, спальню, просторную, строгую, ничего лишнего. Из кухни доносился звон посуды и снова пахло чем-то вкусным, Артем потянулся, принюхиваясь и сонно жмурясь, полежал немного, наслаждаясь этим особенным утренним настроением, но потом не выдержал, пошел на кухню. Лебедев в свободных домашних штанах и футболке снимал с плиты маленькую медную турку. — Проснулся? Я уж думал, ты до обеда не покажешься, — он перелил кофе в маленькую чашечку. — Кофе? Или ты чай предпочитаешь. Артем стоял, чувствуя, как недавнее утреннее довольное настроение испаряется. Под глазами у Лебедева залегли синие тени, и двигался он без привычной изящной легкости и спину держал слишком уж прямо. Неестественно. На шее красноречивые следы его, Артема, вчерашнего безумия. — Артем? Кофе? — Лебедев терпеливо ждал, на лице его нельзя было прочитать ничего, но Артему и не нужно было, он чувствовал, как его захлестывает вина, стыд. Кажется, в один стремительный шаг он пересёк кухню, тело, руки сейчас ощущались чужими, неуклюжими, ненужными, так что он осторожно ткнулся носом в лебедевскую шею, зажмурился, чтобы не видеть им же самим оставленных следов. — Прости. Прости, прости. — зашептал, понимая, что бесполезно же всё! Дали ему шанс, а он как животное, как с одним из мальчиков на ночь. Дурак! — Прости… те. Валентин Юрьевич, — выдавил он, аккуратно касаясь вспухшего алого следа, выделяющегося на светлой коже. — Простите. И с отчетливой ясностью ощутил, как сквозь вину и сожаление снова пробиваются первые ростки желания. Как оно растет от близости, от запаха, как, словно сорняк, глушит все остальные чувства. Артем сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он попытался было отодвинуться, но ему не дали. Лебедев фыркнул: — Ты меня еще товарищем генералом назови. К месту будет. Артем поднял наконец глаза, Лебедев смотрел на него с мягкой насмешкой и кажется вовсе не собирался выставлять прямо сейчас. — Прости, я вчера… — Да? — в темных глазах плескалось теперь откровенное веселье. — Перестарался. — Вроде бы нашел подходящее слово Артем. — О. — Лебедев отпил от своей пижонской наперсточной чашки и спросил, — Значит ли это, что в следующий раз ты уже не будешь таким старательным? — А?.. — Артём снова замолчал, а Лебедев притянул его к себе, обхватив уверенно за загривок: — Ну что за глупый мальчишка! А ведь вроде взрослый квалифицированный агент! Ну за что ты прощенья просишь? — Вам. Тебе вчера со мной плохо было, да? — Артем осознавал, что нейтральное «плохо» вряд ли правильно описывает произошедшее. Лебедев молчал, только мерно, словно кота, почесывал Артема за ухом. — Нет, плохо мне не было. Не скрою, иногда ощущения были слишком… интенсивными, но уверяю тебя Артём, если бы мне хоть что-то не понравилось, ты бы это понял. Сразу же. Забыл наши тренировки? Но вообще-то даже лестно, что еще могу вызывать подобные африканские страсти. Он потрепал Артема по загривку и отошел к окну. Лебедев пил кофе из своей смешной чашки, смотрел, как поднимается солнце над высотками, а Артем ел омлет и смотрел на Лебедева. Проснулся аппетит, и он ел торопливо, понимая, что тот, другой голод никуда не делся, и скоро придется что-то с этим делать. — Значит… всё хорошо? — Всё хорошо, Артем, — облегчение накатило такое, что голова закружилась. Он целовал Лебедева вжимая в столешницу поясницей и уже хотел было подсадить его повыше, чтобы им было удобней, когда тот вывернулся из рук со словами: — Ну уж нет! За этим столом моя дочь завтракает! — и прошел в спальню, не оглядываясь, впрочем, ему и не надо было, Артем шел следом, как привязанный. И в спальне на широкой кровати со сбившимися еще влажными от предыдущей ночи простынями Артем наконец-то все сделал правильно. Так, что Лебедев начал стонать сначала тихо, тут же обрывая себя, прикусывая губу, потом громче, потом заметался на кровати, выгибая спину, вскидывая бедра, толкаясь в горячий Темин рот, насаживаясь на пальцы. Торопя, подгоняя, но в этот раз Артем торопиться не хотел, хотел насладиться не своим удовольствием — лебедевским. Как когда-то мечталось, чтобы голову холодный рассудительный Лебедев потерял, чтобы только и мог его имя выстанывать. Позже, когда оба уже совершенно вымотанные лежали, а Артем прижимал к себе все еще Лебедева, подумалось, что не зря только через все эти годы. Смог он тогдашний все сделать правильно? Потом Лебедев снова пил черный и густой на вид кофе, а Артем курил и смотрел на Лебедева, а день беспощадно быстро клонился к закату. — Валь. Мне пора, наверное? — сказал он, почти не презирая себя за жалкую вопросительную интонацию. — Куда? — Лебедев нахмурился. — По результатам проведенных испытаний тебе продлили срок реабилитации. Процедуры и тренировки начинаются в понедельник с утра. Так как ты уже не курсант, жить можешь у себя. — он помолчал, потом добавил. — Или у меня. Если ты этого хочешь, естественно. Не думай, что я давлю, Артем. Договорить Артем ему не дал, целуя, и чувствуя, как расслабляется внутри уже снова начавшая было сжиматься тугая злая пружина. — Я хочу! Хочу! Только за шмотками метнусь, да, Валь? Я быстро. Быстро… — оторваться от Лебедева было невозможно, так что за вещами Артем съездил только на следующее утро, а точнее в обед. Эти выходные счастливым метеором прорезали одинокую Темину жизнь. Артем удивительно быстро вписался в лебедевскую квартиру и жизнь, все здесь было сделано, словно для него, по его мерке. Широкое кресло в гостиной, высокие книжные шкафы, стул на кухне, кровать в их общей спальне. Артему казалось, что он как кусочек пазла с легким щелчком: «рраз» и встал на свое место. Рядом с Лебедевым. У Лебедева была служба, у Артема, отпуск по ранению и реабилитационный период. Так что дни они проводили порознь: Артем в реабилитационном центре, потом самостоятельно в спортзале, чем занимался Лебедев он не выспрашивал. А вот вечера… Вечера были для них двоих. Раньше вечер — это ненавистное время, когда надо было себя занять, придумать что-то. Сейчас вечер — это неспешный разговор, это когда они вместе готовят ужин, потом чай, и Лебедев рядом, открытый Артему и можно задать любой вопрос и получить ответ. И Артем, смелея с каждым разом, все больше задавал. Спрашивал о красивой тоненькой девушке на фотографии в спальне, о том, почему дочь Юлька не живет дома. Как-то не выдержал: — Валь… Я ведь у тебя не первый? Ну после жены были еще? Был еще кто-то? Лебедев методично по росту расставлявший вымытые после ужина тарелки не удивился вопросу: — Был. Только не после, а до Ольги. — В СССР был не просто секс, а… такой? — Артем чуть не уронил чашку с чаем. — В СССР много чего было, щенок ты лопоухий! — Да ладно, Валь… Расскажи? Лебедев аккуратно повесил полотенце, закрыл шкафчик с посудой: — Что тебе рассказать? Как жарко любили мы друг друга в «Красном уголке»? — Ну да… А что за уголок? Типа как в «Пятидесяти оттенках»? Лебедев закатил глаза и промолчал, но Артема уже было не остановить. — Ну хватит Валь… Интересно же… — Да нечего рассказывать! Представляешь, что такое военное училище? И не для взрослых лбов, а подростков? Артем прикинул, потом понимающе кивнул, хотя представлял он слабо, каково это, когда внутри все с ума сходит от одного намека, от случайного прикосновения желание готово выплеснуться, быть запертым в четырех стенах. — Вот-вот. Нас, конечно, гоняли, как могли, но… Сам понимаешь. Пошли на балкон. У окна Лебедев закурил, и продолжил. — Всякое случалось. Иногда старшие перегибали немного, но все в пределах нормы. Мой… партнер… Был старше. Я только поступил, все привыкнуть не мог. Был домашним мальчиком. А он последний год доучивался. Вот и взял меня под крыло. — Благородно-то как… — процедил Артем, уже успевший нарисовать в своем воображении хрупкого беззащитного мальчика Валечку и громилу старшекурсника, предлагающего защиту за определённые услуги. Даже зубами скрипнул от нахлынувшей злости и невозможности того хрупкого мальчика защитить. Ясно увидел, как наливаются слезами и страхом огромные карие глаза, как подрагивают покорно длинные ресницы… В себя его привел лёгкий подзатыльник. — Не выдумывай! Он действительно был моим другом и кстати сейчас им остается. А то, о чем ты спрашивал, случилось перед самым его выпуском. Он ни на чем не настаивал, просто… — Лебедев затянулся, задумчиво глядя в темнеющий горизонт, — Просто нам обоим было любопытно. Так что, когда все ушли строем в театр, мы сказались больными, запаслись кремом для рук, бутылкой портвейна и попробовали. Он снова замолчал так надолго, что Артем снова не выдержал: — Ну? И что? — Да ничего. Портвейн оказалась редкостной гадостью, а остальное… В тот момент я решил, что плотские утехи, о которых так много говорят, здорово переоценены. Так что более мы этот опыт решили не повторять. Остались, как я сказал друзьями. — И коллегами, — мысленно дополнил Артем, по собственному опыту знающий, что вне системы друзей завести сложно. Практически невозможно. — И не пытайся. Ни к чему это — Лебедев попытался пресечь Темины расчеты. — Ну не Костенко же? — Артем обнял, ткнулся носом в шею. — По возрасту не подходит… И признай, Валь, что я лучший! Был бы я в том училище, вот сто процентов ты на меня запал бы уже тогда! Ну признайся. Лебедев только усмехнулся. А Артем замолчал, понимая, что сморозил лишнего. После училища у Лебедева жена была, та самая улыбающаяся девушка с фото, и еще дочь. Юлька. С Юлькой не сложилось. Девчонка она была догадливая, да и Лебедев не особо от нее скрывал, кто такой Артем, так что поняла она все быстро и правильно и тут же выставила все имеющиеся в арсенале иглы. Жила она с бабкой по материнской линии, но к отцу приезжала часто и Артема это радовало, потому что он видел, как радуется Лебедев, любящий дочь, так что и Артем был готов ее полюбить, как полюбил память о тоненькой смешливой Оленьке, как полюбил старую капризную уже Чару, с которой гулял и мыл лапы после прогулок. Но вот к нему Юлька ответных чувств не питала. Юлька презрительно вздергивала носик, выразительно закатывала глаза и говорила до смешного вежливым тоном. На большее не осмеливалась, потому что после первой ее попытки показать, что она думает об Артеме, Лебедев пресек ее холодным: — Юлия, довольно. Нам нужно поговорить. — о чем был разговор Артем не знал, он утащил Чару гулять. Но видел, как из подъезда выбежала злющая всхлипывающая Юлька, и потом весь вечер утешал расстроенного Лебедева. — Да ладно тебе, Валь! Мне все равно на ее фырканья! Это она от растерянности. Я б тоже подохренел, если узнал, что моего батю кто-то каждый день… — Артем! — Лебедев страдальчески поморщился. — Юля не в курсе наших постельных рекогносцировок! — Да? — удивился Артем. — Ну хочешь, я ей скажу, что это ты меня каждый день… Типа субординация-то не нарушена! — договорить ему Лебедев не дал. Однажды в гости наведалась лебедевская теща под каким-то благовидным предлогом. Посидела, выпила чашечку чая, покивала одобрительно шляпкой и ушла, довольно улыбаясь. — С Юлечкой я поговорю, Валентин, — покровительственно сказала она уже в прихожей. — Да? И о чем же? — Холод в лебедевском голосе был равен абсолютному нулю, но тещу это не смутило. — О том, что не век же тебе бобылем доживать… А раз уж лучше Олечки и не нашел, то… — Она указала сухонькой ладошкой в перчатке на Артема. — Тоже вариант. И неплохой… Она оценивающе посмотрела на Артема и вдруг подмигнула: — Эх, была бы я моложе, Валентин… Остался бы ты с носом! — Марья Антоновна… — Лебедев пытался найти нужные слова, а Артем, вспомнив уроки Магды, ухватив ладонь бойкой тещи, бережно поцеловал: — Уверяю, что сейчас, что двадцать лет назад, не увидь я Валентина первым, был бы у ваших ног. — Учись! — Марья Антоновна царственно кивнула и вышла, а Лебедев укоризненно смотрел на умирающего от смеха Артема. Впрочем, что там лебедевское семейство думает, Артема не волновало особо и не задевало, пока не задевало и не волновало самого Лебедева. А вот служба… Приезжали они порознь. Уезжали тоже. Не потому что таились, просто расписание не совпадало. Если и встречались, то только по делу. Лебедев отслеживал, как продвигается реабилитация Артема, контролировал график его тренировок. И шальная мысль урвать где-нибудь поцелуй если и залетала в Темину голову, то сразу же и улетала. С него-то взятки гладки, а неприятности Лебедеву доставлять не хотелось. Тренировки, тесты — все давалось легко и приносило только приятную усталость, так что через месяц, когда Артем играючи прошел испытания, он только удивился, почему ж раньше-то так сложно было? В своих силах он теперь был уверен, точно знал, что не просто восстановил форму, еще сильнее стал, быстрее. Да и по работе соскучился, чего уж там. Колола, конечно, мыслишка, что с Валей теперь будут видеться реже, но согревало понимание того, что есть куда возвращаться. Есть к кому возвращаться.