Дождь

      Поздней весной в Токио очень красиво. В любое время дня и ночи ярко и оживленно, на витринах блеск и шелка, торты и вина, платья и костюмы. Люди ходят в легких нарядах с открытыми запястьями и шеями. Они смеются и посылают небу мимолетные поцелуи, благодаря богов за счастье момента. Они не торопятся, суета не дергает их рукава, а спокойствие мягко приобнимает за плечи.       Настоящие ценители бы мирно шествовали по этим широким улицам, любуясь возвышенностью света новый культуры и величием эпохи.       Да, именно так. Тот, кому не чуждо чувство прекрасного и упоение весной, точно бы был в восторге.       Вот только Иноске не был ценителем больших городов с их яркими красками и толпами народа, а промозглый серый дождь, под который он попал в октябрьский вечер, явно не навевал романтичное настроение весенних праздников.       Мимо проехала машина, едва не забрызгав юношу водой из лужи, но, если уж говорить честно, мокрее бы он от этого не стал, ибо зонты для единоличного использования так и не научился признавать, а звать с собой спутницу не хотелось. Смотря на мутные разводы под ногами он еще подумал, что идти сюда в одиночку было действительно правильно. В такую погоду Ее всегда клонит в сон или разжижает в слезы, но под ливнем и первое, и второе было бы очень неуместно. Иноске ненавидел когда Незуко становилась вялой: подобное напоминало о временах их маленькой, но очень хорошей компании, от которой еще несколько лет назад остались только он — нестабильный легковоспламеняющийся полудикий подросток — да она — толком не говорящая демоница с тягой к ласке. Вспоминать о реальном положении дел было ужас как некомфортно и больно, поэтому в дождь он младшую сестру Танджиро прятал. Нет, не в прямом смысле конечно! Просто оставлял ее в гостиничных номерах, при аренде которых на него всегда недобро косились, потому что Незуко, окончательно обратившаяся в человека лишь два года назад, все еще выглядела как подросток, в то время как он за эти пять лет их знакомства успел, кажется, не только стать взрослым, но и немного постареть. Хотя даже сам Хашибира понимал, что возраста ему значительно прибавляет только вечно хмурое лицо, не скрываемое уже никакой маской — кабанья голова канула в небытие вместе с двумя другими очень важными составляющими его прежней жизни.       Взгляд упал на витрину обувного магазина и в голове сама собой пронеслась мысль, что для младшей Камадо надо бы прикупить что-то теплое на зиму, потому что они оба еще в первый год своего одиночного соратничества поняли, что девичьи ноги очень быстро мерзнут даже в помещении, а при постоянных переездах с места на место постоянно быть в комфортном тепле нереально даже для него.       Особо большая дождевая капля ударила по кончику прямого носа, приводя юношу в чувство и вырывая из мыслей. Так, хорошо, он тут пока что не за этим, обувь нужно выбирать непосредственно с Незуко чтобы не прогадать с размером.       Пекарня на углу дома вроде должна быть еще полчаса как открыта, но принадлежит она такому склочному старику, что вполне может оказаться неработающей в такую погоду. Вглядевшись в вывеску Иноске облегченно вздыхает и заходит внутрь. Владелец брезгливо смотрит на мокрые и грязные следы, оставляемые покупателем, но ничего не говорит, потому что знает — вспыльчивый юноша покупает много печева, а выходит из себя быстро, так что ссориться с ним себе дороже. — Упакуйте лучше, — хрипло говорит Иноске, когда старик закидывает хлеб и дынные булочки в тонкий бумажный пакет.       Продавец что-то неразборчиво кряхтит, но делает то, что нужно.       Хашибира сам это как бы и не ест. Это для Камадо. Она такое любит.       По ощущениям с ухода из гостиничного номера прошло уже больше часа, так что нужно быстрее возвращаться, потому как… ну, потому как в дождь Незуко плачет даже если рядом кто-то есть, а одна и вовсе начинает заикаться и вымазываться сопливо-слюнявым месивом. Она, в общем-то, уже начинала всхлипывать когда он только собирался уходить и слыша это у Иноске все никак не получалось отделаться от мысли, что если бы Зеницу или Танджиро узнали, что он оставляет девочку одну в такой момент, то точно бы устроили ему взбучку. Хотя нет, наверное, любой из них сначала успокоил бы ее, приласкал и утешил. Дал ей понять, что она не одна, что ее очень любят.       Он — Иноске — вообще-то тоже ее любил. Все эти годы любил, как и тех двоих, вот только поддержка его ей не нужна от слова совсем. Ей бы рядом влюбленного и искрящегося желанием проявить заботу мальчика или доброго и сияющего надежностью чудесного старшего брата.       Юноша плотнее кутается в накинутое на плечи желтое хаори лучшего друга. Оно не запахивается потому что у ее теперешнего носителя широкая спина и мощная грудная клетка, а Агатсума даже в самой лучшей своей физической форме был тем еще хлюпиком. Иноске бы, наверное, предпочел носить тряпку Камадо.       Вот только они оба мертвы.       И мягкий Зеницу, и добрый Танджиро.       От них обоих в сумме у Хашибиры остались изодранная и обожженная накидка, которую он ревностно не доверил зашивать никому и трясущимися пальцами исправлял сам, серьга с узором солнца, близняшку которой не нашли так же как и ухо ее бывшего владельца, да Незуко, в то время еще не до конца пришедшая в себя.       Иноске часто думает, что если все это должно было привести к такой ужасной ране, то лучше бы он никогда и не встречал этих троих, но потом в сознании всегда бьет мысль, что девочке в общем-то еще хуже, потому что ей кроме памятных безделушек достался он.       Не любимый брат, не понимающий Агатсума, а он. Единственный, кто тогда выжил из всего отряда.       Он плохо помнил события битвы, но, придя в себя через, черт возьми, две недели, обнаружил младшую Камадо под боком. Едва зрение перестало размывать ее силуэт, он тут же подумал, что, хей, она же по всем канонам должна была бы сейчас так жаться к Гонпачиро. А потом до него дошло.       Если Незуко не с Танджиро, то Танджиро тут нет. И нигде больше нет.       Позже он узнал, что его друзья были найдены уже мертвыми и он сам выжил только из-за устойчивости к ядам. Иноске слушал и голову его все сильнее разрывал белый шум ста тысяч вопросов, начинающихся с «Вы ведь шутите?» и заканчивающихся на «Что же мне теперь делать?».       Нет, не шутят. Думай сам.       Иноске в какой-то момент скосил глаза и посмотрел на сидящую рядом Незуко. Она потерянно глядела в пол и хлопала мокрыми ресницами. И это, черт бы его побрал, было настолько ужасно, потому что девочки-бабочки говорят о его выносливости и о том, что ему повезло, а он прямо сейчас хочет оказаться на месте любого из своих друзей. Он вспоминает, что перед взрывом успел пересечься с Зеницу — израненным, еле на ногах стоящем, перемазанным кровью и грязью — и впервые обнять его. Не сгрести в охапку при рукопашной схватке, а именно нормально обнять, едва сдерживаясь от истерически-счастливого хохота, вызванного тем, что, черт, этот идиот жив, какое облегчение. Агатсума от неожиданности или даже по-привычке на мгновение напрягается, но потом так мягко и искренне кладет трясущиеся ладони на его спину, что хоть снова реви. Потом они вроде отправляются дальше, спеша к эпицентру боя.       Но Танджиро живым в той битве уже не застают.       Он умер в одиночестве когда их рядом не было и у мечника все никак не получается отделаться от мысли, что, пойди он с ним с самого начала, этого можно было бы избежать.       Незуко плачет, закрыв лицо ладошками, нагибается вперед, утыкается лбом в пол, заходится в сдавливающих рыданиях, и ему так стыдно за то, что он не умеет утешать, не умеет быть ласковым и успокаивающим, не умеет быть таким же нормальным, но при этом он выжил.       Танджиро и Зеницу погибли, а он выжил.       Он не притрагивается к ней и ничего не говорит, потому что ей, должно быть, противно от одного его присутствия рядом. Он к ней не лезет. Девочки-бабочки гладят ее спину, Аой притягивает в объятья и, сама тихо вытирая собственное мокрое лицо, прижимается щекой к ее макушке, примяная розовую ленточку, полуслепая и вся перебинтованная Канао целует костяшки побитых пальцев.       А Иноске просто сидит в стороне и сознание разъедает кощунственная мысль о том, что победа этого не стоила.       Когда выясняется, что по всей стране вспыхивают очаги сбрендивших без Музана демонов, Иноске записывается в добровольцы по окончательной зачистке, хотя если бы он ушел в отставку, то все бы поняли. И вот тут произошло то, чего он не ожидал — Незуко захотела отправиться с ним. Не сказала об этом словами, но, сжимая в одной руке серьгу брата, другой схватилась за край повязанного вокруг пояса желтого хаори и тяжело уставилась прямо в его глаза когда он уже хотел уйти. Сознание ее в то время еще иногда ускользало, так что было вполне логично, что она ищет что-то знакомое — внутреннее чувство утраты не дало ей отказаться от привычных образов рядом. Вообще, первоначально Хашибира планировал просто разделить с ней то, что осталось в память о тех двоих, но она, видимо, сочла это ненужным. Ей, наверное, было очень сложно смириться с потерей как бы новой и немного странненькой маленькой семьи, раз она даже предпочла поехать с ним черти куда и целыми днями сидеть в комнатах гостиниц, а не остаться с девочками в поместье бабочек.       Вот как-то так и получалось, что они были вместе уже порядка пяти лет, но почти не говорили даже когда она окончательно стала человеком. Не потому что им было не о чем, нет.       Иноске ее почти боялся. Никогда на нее не орал, не злился, старался ненавязчиво обласкать и порадовать, но в тайне все ждал когда же она скажет, что лучше бы это он умер, потому что на самом-то деле любой из ушедших мог позаботиться ней лучше, а он вообще не приспособлен к тому чтобы присматривать за младшими сестрами почивших друзей. Он не знает что ей говорить и как подбадривать, он сбегает когда она плачет и не смеет предложить ей элементарные объятья. Он вообще ей бесполезен, если уж быть честными.       Юноша покрепче сжимает пакет с булочками и хлебом, ускоряет шаг. Мысли о Танджиро и Зеницу всегда сбивают дыхание и режут горло. И заставляют так сильно хотеть увидеть Незуко, потому что она все еще мягко приветствует его и тепло улыбается, как когда-то улыбалась старшему брату. Потому что в Незуко любви больше, чем во всем мире, и на данный момент она проецировать ее может только на последнюю оставшуюся память о их отряде. Потому что Незуко, как и ее брат, имеет такое же сострадательное сердце и понимает, что это Иноске в ней нуждается, и ей совесть не позволяет оставить его. Потому что Незуко — его единственная отрада и только рядом с ней он может вернуться в те ужаснейшие моменты, которые засели в нем так плотно, что даже спустя столько лет отзываются в теле мягкими и пушистыми покалываниями-воспоминаниями о лучших друзьях.       Ему, на самом деле, и говорить с ней не надо, если она не хочет. Пусть просто в одной комнате с ним посидит, перевяжет рану после задания или разделит обед. Все что угодно будет нормально, если хоть на секунду появится чувство, что вот-вот дверь откроется и Зеницу с Танджиро, беззлобно споря о какой-нибудь мелочи, войдут и будут рядом. Хоть на мгновение пропадет эта невероятная печаль и пройдет ком в горле, делающий его голос еще грубее, чем есть на самом деле.       Раскат грома не пугает, но пробуждает далекое воспоминание о взрыве в башне того Дьявола. Юноша не боится, зная, что чудовище мертво, но ноги сами собой вдруг срываются на легкий бег.       В первые три года он всегда после миссий опрометью несся в номера гостиниц, потому что запах крови и неудовлетворенность победы заставляли все внутренности сначала сжиматься в одну точку, оставляя пустые пространства в теле, а потому расширятся до дичайшей боли, едва не разрывая плоть изнутри. Убийства врагов и сражения перестали приносить радость. После них всего одно мгновение хотелось повернуться и окликнуть тех двоих, спросить с поддевкой как они там, живы ли.       Нет, не живы.       Описать адекватно не получалось, а говорить с кем-то о чем-то таком не хотелось тем более, поэтому про себя Хашибира назвал такое состояние довольно просто и лаконично.       «Я хочу к Незуко».       Было очень странно признаваться себе в подобной зависимости и еще страннее чувствовать себя таким беспомощным. Каждый раз, оказываясь в такую погоду на улице мечник будто попадал в другой город, находящийся от девушки за сотни тысяч километров. Ему нужно было увидеть ее, неясные волны тревоги накатывали на него и оседали на открытых участка кожи каплями.       Хотелось вернуться к ней, попросить прощения и умолять не плакать, укрываться от дождя и положиться на него. Пойти на поводу его эгоистичных желаний и сделать вид, что он хоть на что-то годен и ей с ним хоть немножечко, совсем чуть-чуть спокойно, ведь все эти годы ее провалов сознания он терпеливо возвращал ее в постель если она уходила босой в мокрую или снежную погоду, покупал свежие булочки, приносил новые книги и никогда не доставал своими всплесками бессильной ярости.       Иноске корит мертвых друзей за привитую ему ими чувственность и себя за то, что ему хочется быть нужным Незуко, хотя не смог даже частично обеспечить ей нормальную жизнь.       Ей бы действительно выйти замуж, быть любимой добрым, верным и заботливым мужем, целовать щеки детей и заплетать длинные волосы в причудливые прически. Ей бы все вот это уютное, стабильное и достойное, а не еженедельные переезды в гостиницы с холодными полами и молчаливого да хмурого попутчика, который может пропадать днями напролет. Ей бы уже наконец-то оправиться от утраты и скорби, от которых Иноске ее вылечить никогда не сможет.       Первое время после смерти брата Незуко иногда забывала что и где она. Могла подняться посреди ночи, побродить по комнате, ища Танджиро. Растеряться, недоуменно расстроиться, а затем все осознать.       В ночи, когда такие провалы случались, она приходила к Иноске, потому что он для нее служил самым близким к брату человеком, а следовательно чем-то вроде замены. Она часто видела их вместе, она понимала, что брат ему доверяет, она замечала взгляды нового знакомого. Она его приняла на самом деле очень легко и, пока они все были вместе, Иноске даже чувствовал, что нравится ей. Она каталась на его спине, иногда брала за руку когда ночью они все чапали на миссию, примеряла кабанью голову и любила трогать его щеки и волосы. Когда с нее сняли тот бамбуковый кляп, она пару раз назвала его красивым, чем вызвала смущенную улыбку у Танджиро и скрип зубами у Зеницу.       Она ему тоже очень нравилась. С ней не нужно было болтать, оправдываться или объясняться. Незуко была сильной, ласковой и мягкой на ощупь и поэтому было так трудно смириться с тем, что, обратившись человеком, она стала такой самодостаточной и в чем-то даже более взрослой, чем ее попутчик. Зеницу точно бы ударил его если бы вдруг узнал о том, что она в принципе спала с ним в одной постели почти три года, но какой смысл думать об этом если Агатсума и не узнает. Незуко прижималась и мелко дрожала, была то холодной, то горячей, иногда при совсем уж плохом положении вещей обхватывала его поперек торса и утыкалась в загривок, тихо скуля или рыча.       А Иноске ее никогда не обнимал. Ни разу за все эти пять лет не смог пересилить себя и прикоснуться к ней, как бы не хотел сделать для нее то же, что делал Танджиро. Ему все казалось, что, прояви он к ней те же чувства, что когда-то дарил ей брат, она испугается и отпрянет, даст понять, что это не уместно от него. Что он права не имеет так к ней прикасаться.       Окончательно став человеком младшая Камадо перестала ночами приходить к нему и вот тогда он понял, что, в общем-то, этой пытке уже можно положить конец. Пора. Он в любой момент может посадить Незуко на поезд и отправить в поместье Бабочек, где ей будут только рады. Там всегда будет хорошо, спокойно, не тоскливо, а присутствующий рядом парень не будет досаждать своей рожей. Иноске думает об этом каждый раз, когда уходит на миссию, когда сражается с очередным демоном и когда делает последний замах. А потом вдыхает ржавый воздух, смотрит на обвязанное вокруг пояса желтое хаори, которое он если и носит, то только накинув на плечи потому что рукава в лучшем случае достают до середины локтя, и, едва не плача, несется обратно в маленькие гостиничные комнаты, молясь всем известным богам о том, чтобы Незуко была там. Чтобы Незуко не бросила его так неожиданно, решив сделать выбор в сторону достойной жизни.       Чтобы его единственная в мире любовь осталась с ним.       Подбегая к зданию, где они остановились на этот раз, он делает слишком глубокий вдох, лихорадочно вспоминая, какое окно их. Легкие обжигает болью и сломанное после вчерашней миссии ребро ноет.       Вроде бы еще осталась бутылка саке, которое он систематически покупает исключительно для растирания ушибов и которое еще будучи демоном один раз умудрилась хлебнуть малая, едва не сведя тем самым своего спутника в могилу. Ему самому и дышать этой чертовщиной было трудно, поэтому, увидев как Камадо залпом выпивает едва ли не половину чашки, он чуть не седеет. Господи, знал ведь что она любопытная и лезет всюду носом.       Девочка тогда отплевывается и кривится, парень испуганно обмахивает ее лицо подвернувшейся под руку книжкой. — Не пробуй дрянь всякую, ну, — говорит он, стараясь придать голосу серьезности, но все равно выходит больше как жалобная просьба.       Он словно умоляет маленького ребенка вести себя хорошо, пока их родители не вернулись и не увидели, что весь дом перевернут с ног на голову. Юноша понимает, что не справляется.       Вообще, вспоминая сколько раз он облажался в присматривании за девочкой Иноске думает, что, попади он после смерти в то же место, что и Танджиро с Зеницу, они его просто второй раз убьют, потому что быть более бестолковым воспитателем просто нельзя. Ну, хоть в чем-то точно первый, думает раздраженно.       Ноги так быстро поднимают его по лестнице, что он и заметить не успевает. Дверь открывает тихо, потому что после плача бывшая демоница часто засыпает, а будить ее не хочется.       Но вот на полу стоит фонарь и Незуко с немного припухшими глазами отрывает взгляд от книги. — С возвращением, — произносит немного хрипло. Как если бы она рыдала. — Я здесь, — кивает Хашибира скорее формально.       Он никогда не понимал такого рода приветствий, но если уж так ей удобно, то ладно уж, не жалко. Девушка выглядит выжатой и уставшей, но ничего больше ему не говорит, потому что жаловаться не привыкла, об этом и брат ее говорил. Иноске, вообще-то, не совсем уж лишен понимания чувств, поэтому от такого ее отношения ему тоскливо, ведь он правда всем своим естеством хочет ей помочь, хочет как лучше. Если она просто скажет, что ей нужно, то он сделает, пусть только объяснит как подступиться и разрешит как следует извиниться.       И тогда, когда в следующий раз она заплачет, он все сделает правильно, заберет себе всю ее боль, отдаст за ее тепло всего себя, потому что вот ради этого только и живет — только бы вновь ощутить потерянное, но еще имеющее шанс на существование чувство. То, что ему дарили мама, Шинобу, Зеницу и Танджиро и которым он, копив все эти пять лет, хочет поделиться с ней. Не с какими-то теоретическими будущими знакомыми, а с ней.       Пусть ее пальцы будут дрожать, все нормально если только поймет, что он ее поддержит в самые трудные времена, всегда будет на ее стороне и ни за что на свете не предаст. Он тоже попадет под те же дожди и они смогут это пережить вместе если она только захочет разделить с ним эти тяготы.       Если только, оставаясь солнышком, не даст ему умереть, не увидев в последний раз ее лица.       Хашибира часто перемешивает эти мысли в голове и с каждым месяцем они его все больше огорчают. Незуко не слабенькая простушка — это она его спасает, а не наоборот. Ей-то нормально дается и разлука во время его походов на задания, и одиночество, и молчание.       Шинобу однажды рассказывала Иноске о демонах-паразитах. Он тогда помогал (если элементарное перетаскивание мешающих предметов можно назвать помощью) ей, Канао и Аой с уборкой в поместье и Кочо, всегда любившая внимательных слушателей, принялась вслух рассуждать о том, что в их краях уже давненько никто не жаловался на паразитирующих тварей, которые в основном хоть и были размером максимум с годовалого ребенка, но всегда приносили много хлопот. Как правило они выбирали себе добычу на длительный срок, поселяясь рядом с домами, и долго питались их обитателями. Хашибира хорошо запомнил этот рассказ по двум причинам: во-первых, он был одним из последних тех раз, когда он слышал голос столпа насекомого, а во-вторых… Ну, во-вторых, он как-то бессознательно пришел к выводу, что тоже паразит.       А потом уже совершенно осознанно поставил перед собой цель перестать им быть. Незуко слишком добрая — она не скажет ему ничего и не бросит, поэтому он сам поставит точку, перестанет ее мучить, мельтеша перед глазами живым воспоминанием. Завтра вечером он пойдет на задание, с которого не вернется. Нет, умирать Иноске, разумеется, не планирует — он просто не придет в гостиницу после убийства очередного демона, которое положит конец его обязанностям охотника в Токио. Все уже готово, план составлен: он заплатит за аренду помещения на три дня вперед, большую часть денег, выплачиваемых ему организацией, положит рядом с хаори Зеницу, которое тоже оставит. Пусть лучше у нее будет в сохранности, да и самому Агатсуме было бы очень приятно, он ведь и при жизни ей предлагал.       Хашибира покусывает нижнюю губу, перебирая в голове заученный текст прощального письма, спрятанного в одной из старых книжек. Он написал его два года назад, едва ли не в тот же вечер, как Незуко окончательно стала человеком. Он еще тогда понял, что у него теперь нет ни единой отговорки для нахождения с ней рядом. Камадо сможет вернуться в поместье бабочки сама, она ведь совершенно не глупая и довольно самостоятельная. С ней все будет хорошо когда она избавится от бремени; добрые и отзывчивые девочки излечат ее раны и не дадут плакать дождливыми ночами в одиночестве.       А Иноске, наверное, все же уйдет в отставку и никогда ей больше на глаза не покажется, чтобы не напоминать лишний раз.       Незуко счастливо поедает булочки со странной начинкой то ли из фасоли, то ли из каких-то ягод. Иноске сидит поодаль и проверяет мечи, изредка поглядывая на девушку. На его плечах лежит жесткое полотенце, хаори сушится в углу на спинке стула, стоящего в этой комнате непонятно для чего, если учитывать отсутствие стола. Большая часть денег уходила всегда на провизию и, собственно, сам переезд, так что гостиницы он всегда старался выбирать не дорогие. Конечно, раскошелься он побольше, не пришлось бы каждый день сталкиваться с шумом соседей и осуждающими «с такой молоденькой девушкой живет» взглядами, но с другой стороны какое им всем дело. Пусть что хотят думают, плевать. Не объяснять же каждому, что он не…       Неожиданно из мыслей вырывает немного покалывающее чувство на скулах — Иноске поднимает глаза и встречается взглядом с младшей Камадо. Она явно ждет от него какой-то вербальной реакции. — Что? — спрашивает он. — Когда мы уезжаем? — терпеливо повторяет девушка, смиренно кладя руки на колени. Иноске на секунду задумывается, поднимает глаза к потолку, обдумывает ответ. Ведет все еще ноющим от ушиба плечом. — Послезавтра, — бросает коротко, а затем поднимается на ноги, идет к футону и кладет катаны рядом с ним.       Это является своего рода сигналом, обозначающим, что пора ложиться спать. Ну, исключительно ему пора, Незуко может делать что хочет, она ему не помешает. Но она все равно кивает и быстренько уходит в ванную комнату чтобы переодеться в спальный халат, выдаваемый гостиницей — застиранный, бледный и старый как мир, но еще вполне сносный. В принципе ей и в другой комнате при переодевании быть не обязательно, Иноске она ничем там не удивит и не испугает — он, в общем-то, и внимания не обратит, они оба это понимают, но в голове при каждом таком разе мигом всплывает образ мямлящего о приличиях Танджиро и орущего потому что «ты совсем ошалел, не смей даже думать о том, чтобы на нее посмотреть, придурок» Зеницу. Ну, к черту, еще придут мстительными духами.       На Хашибире одежды в принципе почти нет, так что он всегда переодевается очень быстро и к приходу девушки уже успевал постелить футон и ей. Она, конечно, и сама вполне могла с этим справиться, но для Иноске подобные действия были чем-то вроде успокоения и отдушины.       Во время дождя всегда ужасно тяжкий воздух. Повышенная влажность способствовала скорейшему нагреву помещения, так что в гостиничном номере стало трудно дышать уже через час, но открывать окно юноша не решался, боясь того, что Незуко может простудиться на сквозняке. Она всегда укрывалась едва ли не с головой, но во сне часто ворочалась, поэтому в ночи инсомнии Хашибира мог по три-четыре раза подниматься чтобы заново нормально ее закутать. Сейчас, правда, его попутчица лежала смирно и лишь тихонько, но глубоко вздыхала время от времени.       Тяжесть жары и влаги давила на легкие — юноша раскрылся по пояс, затем вообще откинул одеяло. Спать не хотелось.       А может и хотелось, но мысли лезли в голову и не давали расслабиться. Послезавтра.       Он не врал, когда сказал, что действительно покинет это место именно тогда, вот только на этот раз ему хватило решимости принять решение. Завтра он купит два билета: один повезет его на следующее задание, которое ему передал уже посеревший от возраста ворон, а второй он положит на хаори Зеницу рядом с письмом. Действительно, пора уже решиться, к чему тянуть, мучить и ее, и себя, и девочек из поместья, которые при их отправлении рыдали и вешались ему на руки, цеплялись за штаны, едва ли не стаскивая их, и, в конец расклеившись, вытирали лица своими же белоснежными передничками. Аой стояла в стороне и смотрела на него исподлобья — она, как и Канао, сразу высказала свое решительное отрицательное отношение к подобному раскладу событий, потому что они обе провели с их командой очень много времени и сразу поняли, что Хашибира хочет Незуко бросить. Ну, «бросить» это они так выразились.       И Иноске с подобной трактовкой своих действий был не согласен, но переубеждать преемницу столпа насекомого не стал. В глаза (глаз) ей посмотрел — не грозно, с просьбой — и она, обняв Незуко, поцеловав его в переносицу, дала им еды на первое время, попросила быть осторожными.       Вам всегда тут рады, сказала, возвращайтесь.       И стала такой похожей на Шинобу, что мечник едва не разревелся похлеще малышек.       Но потом все же уехал. И Незуко вместе с ним. — Иноске, — слышится тихий голос сбоку и друг ее брата поворачивает голову.       Камадо перевернулась на живот и приподнялась на руках, смотря в его сторону. — Ты не спишь? — она сощурилась и подалась вперед, пытаясь разглядеть его лицо. — Нет, — юноша убрал с лица темные пряди, повернулся в ее сторону всем телом, ложась на бок. — Ты что-то хочешь? — Жарко, — пожимает она плечами. — Можно я открою окно?       Получив его короткое утвердительное мычание вместо ответа девушка поднимается на ноги и идет в сторону задернутых штор. Иноске принимает сидячее положение и внимательно следит за ее светлым силуэтом. Комната небольшая, так что Камадо находится от него на расстоянии чуть больше полутора метров. Свет фонарей через мутное стекло кажется бельмом на глазу.       Незуко открывает окно и ветер, будто только и поджидая этого, врывается в комнату холодом и сыростью, треплет спальное кимоно и волосы, покрывает плечи и голые ноги мурашками. В больших глазах девушки отражаются уличные огни. Ее щеки все еще немного красные: после долгого плача она почему-то всегда очень медленно отходит даже если ополаскивает лицо водой. Капли дождя, подхваченные вихрем, касаются ее рук и нижней части лица.       Иноске смотрит на это и ему хочется побыть на месте этой влаги, что утешающе ласкает холодными поцелуями кожу девочки. Юноша весь тоскливо и нерешительно притих, не зная, что делать и куда деваться от неожиданно накатившей грусти и желания интимного порыва прикоснуться. Танджиро бы побеспокоился том, что Незуко простынет, а Зеницу бы сказал, что она красивая.       Ни на первое, ни на второе Хашибира по натуре своей не способен, поэтому он тихо и осторожно поднимается и идет в ее сторону, сам не зная для чего. Хочется просто вот так рядом постоять, как бы невзначай коснуться локтем ее руки чтобы почувствовать тепло. Тут нет никакого странного подтекста касаний с девочками, о котором в свое время говорил Зеницу. Иноске имеет ужасно чувствительную кожу, поэтому любое ласковое прикосновение остается с ним на долгое время, согревает и не дает сойти с ума, стать черствым и вконец озвереть. Не произойди, кажется, целую вечность назад та встреча с теми двумя чудаками, которые в последствии и привили ему эту тягу к касаниям, то он, возможно, и не знал об этой своей особенности. Он вспоминает как Танджиро зарывался пальцами в его волосы на затылке, осторожно проходился касаниями по линии позвоночника и, перехватывая поперек торса, втягивал в объятья, счастливо потираясь щекой о его ухо. Он помнит как Зеницу хлопал его по предплечью чтобы не хвалить словами, тянул за локоть для того чтобы друг обратил внимание на что-то, что его заинтересовало, и позволял вздремнуть, прислонившись к плечу.       Иноске корит себя за то, что так быстро привык к такому, потому что вот вроде прошло пять лет, а кожа все равно иногда вся покрывается приятным покалыванием, напоминая о том, что когда-то была пригрета такими же потерянными как и он детьми.       Незуко, украдкой глянув на него, немного отодвигается, давая ему место рядом, но у Иноске широкие плечи, а окно узкое, так что они все равно соприкасаются руками от ее плеча до его локтя — сказывается разница в росте, хоть и не очень большая — при желании она бы могла вполне удобно взять его под руку. Хашибиру всего мурашками покрывает потому Незуко тепленькая и мягонькая словно маленький ребеночек. Верхняя часть его кимоно висит на поясе и дождевые капли вперемешку с холодным ветром холодят живот и грудь, создавая еще больший контраст между льдом влаги и сухой кожей девушки рядом. Взять ее под бок было бы еще приятнее, но, едва эта мысль проносится в голове, мечник приходит в себя и стыдливо отстраняется так, чтобы не касаться младшей сестры друга. А потом опять вздрагивает потому что Незуко тянется следом и снова прислоняется к его руке.       Иноске резко поворачивает голову, глядит, замерев. Бывшая демоница смотрит не стесняясь прямо на него. Ее лицо гладкое и вроде даже спокойное, но глаза пытливые и губы она поджимает так, будто очень спросить о чем-то хочет. То, что раньше Хашибира считал плюсом в их отношениях, не требующих вербальности, сейчас оказывается совершенно неуместным, потому что ни он, ни она нормально мысли свои в словах передавать, кажется, не умеют. Иноске просто знает, что хочет проявить к ней чувства, но что они обозначают и как попросить об этом понятия не имеет. Незуко растрепанная после футона и ветер лучше не делает, швыряя одну особо непослушную прядь ей в лицо. Отвлекшись на распирающее грудь ощущение момента мечник, не задумываясь, протягивает руку вперед и всего на секунду прикасается к ее выбившимся волосам, желая заправить их за ее ухо, воиспроизводя давнее воспоминание о таких же действиях Танджиро. Чертово влечение к освоению нового еще в далекие времена войны сыграли с ним веселую шутку: наблюдая за другом, юноша как-то совершенно случайно вместе с некоторыми движениями перенял от Камадо отношение к его младшей сестре, поэтому иногда, даже зная в обычное время обо всех обстоятельствах их сожительства, не мог контролировать жаждущие подарить нерастраченную ласку руки.       Сильный порыв ветра хлещет дождем по бокам и Иноске вздрагивает, пугается словно зверь и едва удерживается от постыдного отпрыгивания в сторону. Незуко широко открытыми глазищами смотрит на то, как он резко убирает руки от нее, и брови ее досадливо изгибаются. — Проветрилось, — говорит мечник, отворачиваясь и уходя вглубь комнаты. — Спокойной ночи.       Он ложится на холодный футон и чувствует мерзкую дрожь в коленках. Немного запрокидывает голову и видит, как девушка зашторивает окно, поправляет спальную накидку, стоит, что-то обдумывая несколько секунд, разворачивается и — у Иноске все внутри холодеет — идет в его сторону. — Чт-       Незуко резко садится рядом с ним на колени.       И не делает ничего.       В томительном ожидании проходят несколько секунд, после которых Хашибира нерешительно приподнимается на локтях и пытается заглянуть в чужое лицо — девушка смотрит в сторону, поэтому его не видно. — Что такое? — тихо спрашивает мечник.       Ей плохо? Она хочет поговорить? Что?       Незуко вдруг громко вдыхает, выпрямляет спину, набирает в легкие побольше воздуха, открывает рот и неожиданно тихо говорит: — Можно поспать рядом?       На осознание просьбы уходит некоторое время, но когда мозгу со скрипом все же удается обработать информацию, Иноске едва ли не вскрикивает. Сам посыл, вкладываемый в слова, вкупе с тем фактом, что они вообще заговорили оказывают настолько волнующий и пробуждающий все возможные чувства эффект, что юноша весь теряется. — Можно? — снова повторяет она еще тише, явно чувствуя себя неуютно от его непонятной реакции. — Если нет, то нет. Я не обижусь. — Можно!       Получается слишком громко и порывисто для столь тихой ночи, поэтому они оба вздрагивают. Иноске двигается в сторону, освобождая место, и Камадо подныривает под бок. В голове мысли мечутся с огромной скоростью и противоречия разъедают череп изнутри. Незуко лежит на боку и в такой позе было бы удобно ее обнять или хоть ладонь на локоть положить.       С одной стороны, ему как бы терять уже нечего — они расстанутся послезавтра и никогда больше не увидятся, а с другой так не хочется чтобы она запоминала его таким жалким, умоляющем о простом касании.       Он прикрывает глаза, тяжело вздыхает и едва не рычит от накатывающей головной боли. Метаться, быть неуверенным и беспомощным было так им ненавистно.       Что-то мягко стукается о его тело и юноша размыкает веки, сначала вообще не ориентируясь в ситуации. Он опускает взгляд — Незуко прислоняется лбом к его груди, но едва он открывает рот, чувствует, что ее тонкая рука осторожно ложится на бок чуть выше бедра, а затем девушка его приобнимает. — Прости, — говорит очень тихо. — За что? — недоуменно спрашивает мечник, не зная куда деть собственные конечности. — Я видела.       Незуко немного отстраняется, а затем садится. Иноске неосознанно тянется следом за ней, но ее ладонь настойчиво давит ему на грудь, призывая лежать. Юноша послушно опускается лопатками на постель. — Что видела? — голос хрипит, во рту пересохло.       Он смотрит как девушка приподнимается на коленках, опирается руками по обе стороны от его головы. Пояс халата держит плохо, поэтому видны оголенные ключицы и светлая кожа бедра. Она перекидывает через него ногу и нависает сверху. Иноске инстинктивно порывается рвануться вверх, уползти — обычно в такой позе он оказывается исключительно когда ему хочет горло перегрызть очередной демон. Незуко, увидев подобную реакцию, немного отстраняется и замирает, давая возможность юноше осознать ситуацию, а потом осторожно кладет ладони ему на плечи, умещая большие пальцы во впадины между суставом и ключицей. Это движение похоже на то, как его касались те двое; внутри все затягивается в узел.       Если бы Иноске хоть немного интересовали подобные вещи, то ситуацию можно бы было интерпретировать как начало прелюдии, но это явно что-то другое, настолько новое, что юноша почти не дышит, путаясь в догадках, теряясь в ощущении тепла человеческого тела, касающегося его по собственной воле.       Бывшая демоница опускается на его торс, медлит с ответом. — Письмо, — отвечает коротко.       На секунду Хашибира, кажется, глохнет и слепнет, чувствует, как вся его жизнь внутри завязывается веревкой и рвется, завязывается и рвется, завязывается и…       Теплая ладошка ложится на его щеку и он вздрагивает, пугается, смотрит загнанно и растерянно. Тонкие пальцы осторожно убирают со лба челку, почти невесомо гладят по макушке. Иноске даже выдыхает через раз, боясь любым своим действием отогнать эту ласку.       А еще ему неожиданно хочется расплакаться. Она узнала, ей его жалко, она считает его слабаком. Перед глазами образы погибших дорогих людей. Сердце будто сдавливает, причиняет физическую боль. Челюсти смыкаются с такой силой, что десны ноют.       Все тело разом напрягается, и чувствуя подступающие слезы Иноске резко порывается встать, опирается на руки, но сидящая на нем Камадо этого сделать не дает. Она изумленно ойкает и начинает сваливаться с торса, почти падает назад и юноша, сам испугавшись, вовремя реагирует и неловко перехватывает ее за локоть. Теперь она сидит скорее на его бедрах и ее вес все равно ощущается слишком уж маленьким. Хашибира, осознав, что все еще держит ее за руку, размыкает пальцы, надеется, что она слезет и у него будет возможность уйти в ванну, потому что горечь в горле душит и глаза щиплет тоской утраты.       А потом Незуко смотрит и сама хватает его за отведенную руку. Ее взгляд такой же как и тогда, пять лет назад когда он уходил из поместья, не взяв девушку с собой, но вот сейчас, став взрослым, прошедшим многое, осознавшим достаточно, он вдруг понимает что и тогда, и сейчас она вкладывает в этот безмолвный крик.       Девушка ненавязчиво давит на плечи, без слов прося лечь обратно.       И он подчиняется, больше не пытается встать, выдыхает и опускает напряженные руки. Дыхание у нее почти невесомое, согревает подбородок.       Незуко склоняется к нему и осторожно касается своими мягкими и теплыми губами его левого века, уголка брови рядом с небольшим шрамом, а затем немного смещается и мажет нежным поцелуем по виску. Иноске весь замирает, забывает вдохнуть и трясущимися руками цепляется за подолы ее кимоно, потому что когда девушка немного отодвигается и смотрит в его глаза с такой безмерной и любовной добротой, то неожиданно становится чудовищно похожей на Танджиро.       На того самого Танджиро, который улыбался, подбадривающе хлопал и успокаивающе гладил его спину.       На того самого Танджиро, который плакал от счастья и обнимал их всех после боя.       На того самого Танджиро, который в прохладные дни предлагал ему свое хаори.       На того самого Танджиро, в которого Иноске…       Вместе с судорожным выдохом из груди вырывается отвратный, заикающийся и жалкий звук, который бывает, когда человек изо всех сил сдерживает рыдания, но они сами собой, терзая все его дыхательные органы, размыкают челюсти и становятся слышными всем. Чужие ладони ложатся на щеки как бы прося не опускать, не прятать лицо от их владелицы. Юноша смотрит слегка размывающимся взглядом на сирень чужих радужек и ему хочется зажмуриться, оттолкнуть ее и уйти, потому что он так сильно боится того, что если полностью откроется этой печали, то уже никогда не оправится, но…       Но Незуко снова наклоняется, на этот раз мягко припадая ласковым чмоком рядом с ухом, а затем, потеревшись скулой о его щеку, тихо говорит, согревая дыханием кожу: — Какое счастье, что хотя бы ты у меня остался.       И эти слова, совершенно противоположные тем, которые он ожидал услышать, будто разрываются в нем ярчайшей вспышкой, ударяют по органам, заново ломают все кости только для того чтобы на этот раз правильно их срастить.       Какое счастье, что хотя бы ты у меня остался.       Ее длинные ресницы щекочут его скулу, а аккуратный нос тычется в щеку. Кожу на лице жжет влагой, слезы заливаются в уши, но Иноске не может остановиться. Он всей верхней частью тела тянется вперед и сгребает Незуко в давно забытое чувство искренних взаимных объятий. Она закидывает руки ему на плечи и стискивает ногами бедра, прижимается и ластится, немного всхлипывает. Иноске раскачивается вперед-назад, зарывается пальцами в ее волосы на затылке, тычется мокрым лицом то в ухо, то в шею. И все как мантру про себя повторяет ее слова.       Потом она расскажет, что даже во время своего демонического состояния металась и места себе найти не могла, думая о том, что он хотел уйти один потому что она ему втягость, что он все это время был к ней добр из-за Танджиро, что она ему навязалась и он взял ее только из жалости. Что, став человеком, каждый день с замиранием сердца ожидала того, что он укажет ей на дверь, потому что за сестрами мертвых друзей у него времени нет смотреть. Что его влюбленность в ее брата и дружеская привязанность к Зеницу не означают, что он проникается теплом и к ней. Что ему от нее тошно, что он не терпит прикосновений.       И что она была так разбита и обрадована, найдя случайно его письмо, написанное размашистым почерком, трясущимися руками и смазанными, прыгающими от волнения иероглифами.       Она ему все скажет, когда следующим днем будет греться у него под боком за завтраком. И за обедом. И перед сном. И во многие другие дни, когда они будут наверстывать то, чего были лишены чувствами стыда, утраты и скорби. — Я очень скучаю по ним, — произнесет тихо, а затем грустно улыбнется, — и по маске твоей тоже. — Я тоже по ним скучаю, — впервые произнесет Иноске эти слова и тяжелая желчь в его горле наконец растворится.       Он бы и маску себе новую сделал, да вот только зверей жалко. Пусть лучше бегают, ну их.       Когда они собирают вещи Незуко бережно достает на свет серьгу брата и задумчиво вертит в руках, а потом, под заинтересованным взглядом юноши произносит: — Может, проколешь мне ухо?       Еще через день в это же время поезд будет набирать скорость, юноша — смотреть в окно, а его попутчица налетит вихрем и, не обращая внимание на пораженно-возмущенные таким поведением от юной леди перешептывания пассажиров, боднет его головой в плечо. — Атака кабана!       Хашибира приходит в себя от неожиданного нападения, смотрит на нее и вдруг чувствует, что ему будто снова пятнадцать — расцветшая Незуко смотрит на него горящими глазами, как будто он только что согласился ее на спине покатать, на ее лбу красное пятно, ухо распухло и горело алым, зато серьга красиво болтается, улыбается младшая Камадо широко и в секунду хочется предложить ей купить катаны и подраться.       Через пятнадцать минут проводник говорит им, что если они не перестанут пугать своим ором других пассажиров, то ему придется высадить их на следующей станции. Настрой никуда не пропадает, но дети все равно ведут себя скромнее.       Почти в конце пути какая-то бабушка по-доброму советует Иноске хорошо следить за его младшей сестрой, потому что у такой прелестной девушки должен быть прекрасный муж. — И никак иначе! — повторяет, смотря на то, как бывшая демоница играет с какими-то детишками.       Хашибира запоминает это не только потому что кто-то в принципе впервые подумал, что он ее брат. — А ты вообще хочешь замуж? — спрашивает он у Камадо когда они уже идут по дороге, ничуть не изменившейся за эти пять лет.       Незуко удивленно вскидывает брови и наклоняет в бок голову словно волнистый попугайчик. — Но тебе не нравятся девушки, разве нет?       Иноске на секунду замирает, а затем весь вспыхивает и почти кричит: — Да не за меня же!       Его праведное, подкрепленное смущением и таким простецким и наивным ответом, возмущение тонет в заливистом смехе, который она переняла как раз от него. Незуко запрокидывает голову, хохочет и почти плачет, пока ее спутник пыхтит рядом, неся на плече их скудный скарб.       Когда поместье Бабочки уже виднеется из-за деревьев, а пушистое волнение охватывает тело, она берет его за руку. Ладонь у нее теплая и сухая, она ему подбадривающе улыбается.       Иноске думает, что Канао, даже если и сделает выговор за то, что пропали на пять лет, точно не зажлобит бумагу и чернила, а может даже поможет с официальным заявлением об отставке.       Ворота распахиваются когда до них остается чуть меньше шести метров. Подросшие девочки-бабочки на секунду замирают, а затем их лица озаряются подтвердившимся предположением.       Они наперебой зовут Аой и Канао, но, не выдержав, первыми бегут навстречу наконец вернувшимся домой частичкам.       И прежде, чем Иноске успевает осознать, он чувствует, что Незуко сильнее сжимает его ладонь, а ноги сами собой срываются вперед.