La Maison Rouge

*** Глядя Уиллу в глаза, Ганнибал ощущает спокойствие, которое прежде знал только в уединении своей кухни. Это безмятежность, одновременно тёплая и стерильная, спокойствие, которое, казалось бы, противоречит привычным представлениям о комфорте и близости. Ганнибал любит простые земные блага. Он хочет вшить это чувство в простыни, наполнить им свои наволочки. Он хочет спать в нём. И всё же, по всей вероятности, это не то же самое, что желание спать с Уиллом. Он думает об их сходстве в те редкие мгновения, когда Уилл отвечает ему взглядом. Если просто смотреть на Уилла — это покой, то встреченный взгляд — это покой перед бурей: они вдвоём кипят, и между ними нет ни одной живой души — ни ФБР, ни этих убийц, ни всех прочих людей, — никто из них не переживёт шторм. *** Желание опережает голод Ганнибала лишь потому, что Уилл всё ещё редко смотрит ему в глаза, даже когда они одни во всех тех пространствах, которые начинают делить уже почти без неловкости. А этих пространств теперь немало. Театры преступлений, подвалы исследовательских центров, офис Ганнибала. И, изредка, по странным утрам — дом Уилла. Вторжение в дом Уилл принимает куда охотнее, чем зрительный контакт, который, вероятно, считает вторжением другого рода. Ганнибал приходит между назначенными визитами с коричневыми бумажными пакетами, и довольно скоро Уилл перестаёт всерьёз задаваться вопросом, насколько профессионально с его стороны позволять психиатру просто входить в дом. Проходит время, и Ганнибал становится полноправным хозяином на кухне Уилла. Ржавые сковородки сияют, дощечки для резки больше не покрыты слоем пыли. В конце концов, холодильник оказывается тесно набит свежими продуктами вместо остывших остатков. И тогда, здесь, на кухне, похожей на его собственную, как Земля похожа на Марс, Ганнибал начинает готовить. *** Готовит он в основном завтраки — самый важный приём пищи за день и самое удобное время, чтобы подать нежные киш лорен с начинкой из нарезанных кубиками человеческих бёдер. *** Первые несколько раз Уилл просто таращится на него, стоя в дверном проёме и выглядя откровенно глупо; тонкая серая футболка под мышками темнеет от липкого кошмарного пота. Он бормочет что-то невнятное — в основном вежливые банальности, всё равно теряющиеся в шипении сковороды. Сквозь закрытые жалюзи только-только просачивается рассвет. Собаки сонно щурятся, но полны любопытства, и Ганнибал вежливо делает вид, что их не замечает, хотя время от времени кусочки мяса всё же срываются с ножа — а они-то уж точно знают, что с ними делать. — Вы, э-э, — наконец бормочет объятый страхом Уилл, — вам это вовсе не обязательно делать. — Я знаю, — говорит Ганнибал. — Нет, в самом деле, — Уилл умоляет. Молчание Ганнибала обладает не меньшим весом, чем его слова, и, оказавшись в этом первичном неудобстве, Уилл ограничивается тем, что принимается разгребать свои небольшие недельные завалы — словно боится, что, когда Ганнибал закончит на кухне, то просто обернётся, увидит кругом множество пыльных местечек и тут же примется за их чистку — кто знает, сколько ещё в этом доме есть укромных уголков, так нуждающихся в его мастерской руке... Вместо этого, когда Ганнибал заканчивает готовить, он накрывает на стол и жестом приглашает сесть. Он складывает салфетки конусом на французский манер, вкладывает между ними неухоженный цветок с заднего двора, и, вот так, voilà, они завтракают, как будто на другом конце света. Ганнибал наблюдает, как челюсти Уилла благодарно работают над сухожилиями молодого стажёра отдела связи, и чувствует, как в его сердце появляются первые ростки романтики. *** Важно то, что Уилл всегда открывает перед ним дверь, хотя мог бы не впускать его вообще. Сначала Ганнибал предполагал, что это всего лишь одиночная любезность человека, проведшего слишком много времени на окраине приличного общества. Настоящий Уилл резок, придирчив, но не настолько, чтобы быть окончательно грубым. Но довольно скоро, и совсем не неожиданно, всё начинает крутиться вокруг еды. Сладострастное наслаждение очередным гастрономическим изыском — кто может быть против? Ганнибал настоящий виртуоз, особенно когда речь идёт об эстетической составляющей приёма пищи. Он знает всё о сервировке croissant(1), а когда дело доходит до подачи croquant(2), его запястье изогнуто, как у maître d’école(3), когда он делает розетки из бумажных салфеток и полирует до зеркального блеска купленные по дешёвке столовые приборы Уилла. — И это тоже совсем не обязательно, — хмурится Уилл, когда Ганнибал делает это в первый раз, нервным рывком останавливая его, будто застал за преступлением. — Я... о господи, вы приходите сюда в такой одежде, а затем ведёте себя, как настоящий дворецкий... — Нонсенс, — мягко возражает Ганнибал, звякая кружками; рукава рубашки закатаны до локтей. — Сам по себе приём пищи — это произведение искусства, Уилл, а такие мелочи, как эти, — это рама, в которую в итоге помещается твой шедевр. Уилл проводит рукой по своим волосам: — Сейчас восемь утра. И вы делаете яичницу, а не роспись Сикстинской капеллы. — Perico(4). Может быть, также немного cachitos(5). Я всегда предпочитаю ветчину на завтрак. — Доктор. — Прошу прощения, — говорит Ганнибал, не в силах сдержать улыбку, пока вытирает кухонным полотенцем нож для масла, — у меня есть навязчивая склонность делить свои личные удовольствия с друзьями. — Да, ну… — говорит Уилл, и Ганнибал почти вдыхает это падение в голосе, то, как он борется с желанием перейти на бормотание. — Это… не то чтобы я этого не ценил. Ганнибал скользит взглядом по своему собеседнику, и в один из редких моментов их глаза встречаются. По шее Уилла разливается румянец, поднимаясь полосой, как тяжёлый коготь, и его плечи замирают. А потом он вдруг ухмыляется. Нервно, но счастливо. Какие бы отвлекающие факторы ни слепили его, когда он смотрит другим в глаза, в глазах Ганнибала он их не находит. Осознание обрушивается столь внезапно, что за столом Ганнибал ловит себя на том, что бессознательно крутит салфетку между пальцев, будто тянет за ленточку, которой повязан особенно изысканный подарок. *** Затем наступает другое утро, и Ганнибал готовит завтрак, накрывает на стол, а между делом складывает свой фартук обратно в сумку, когда Уилл вдруг протягивает к вещи палец и говорит: — Знаете... Он осекается, смотрит встревоженно, спешно подносит кофе к своим губам. И, поколебавшись, кивает на фартук снова: — Можете оставить его, — бормочет он в край кружки, — тут, не знаю, под раковиной или где-нибудь. На одну вещь меньше носить. Ганнибал замирает. — Действительно? — Ага, я могу бросить это в мою корзину для белья, — Уилл поднимает брови, — если только он у вас не единственный, в чём я очень сомневаюсь. Для Ганнибала почти мучительно думать о собаках, которые способны сотворить с его фартуком то же, что они сделали со всеми одеялами и коврами Уилла. Но затем он оглядывается и на мгновение видит дом живым, дышащим организмом: его одежду под раковиной, растущие запасы специй в шкафу, его мясо в морозилке — словом, все эти чужеродные элементы в теле, которое стремительно утрачивает способность их отторгать. Он невольно улыбается: — Если ты настаиваешь. — Ну, я бы не сказал так, — Уилл бормочет, запинаясь, виновато поднимая глаза. Их взгляды встречаются снова поверх кофейной чашки. Ганнибал разрушает чары, лёгким подмигиванием. А Уилл издаёт что-то наподобие раздражённого звука прямо в чашку с кофе. Но что-то мимолётно вспыхивает на его лице, короткий проблеск стыдливого отвращения к себе, и Ганнибал борется с лёгким позывом стереть эту эмоцию своим языком. *** Ганнибал — больше, чем просто хороший повар. Он шеф, и назвать его иначе — преуменьшение настолько преступное, что грубиян был бы убит на месте. В одно утро, когда занятие Уилла отменили, он готовит почки в остром соусе на тосте, и сквозь жалюзи просачивается свет, золотыми лучами ложась на его костяшки, пока он перебирает ломти. Ганнибал обычно крайне взыскателен, когда дело касается почек: идеал — вегетарианцы, не пьющие и, уж конечно, никогда не курящие. Под таким набором условий сегодняшние почки получаются исключительными. Он обваливает их в муке и добавляет в сковороду ещё сливочного масла. Краем глаза он замечает, как резкий шипящий выброс пара заставляет Уилла немного вздрогнуть. Пока масло тает, он поворачивается, стряхивает с ладоней муку и, облокотившись на столешницу, говорит: — Английский завтрак. Обычно делают с почками ягнёнка. — Обычно? — переспрашивает Уилл. Его ноги закинуты на соседний стул, на коленях пристроилась собака. Ногти на пальцах ног подозрительно чистые. — Обычно, — повторяет Ганнибал, возвращаясь к плите и выкладывая кусочки на сковороду. Воздух трещит. — Сегодня телячьи. Вы ужасно избалованы, профессор Грэхем. — Тебе вправду не обязательно было... — мягко говорит Уилл. Чтобы поджариться, почкам достаточно одной-двух минут, но уже за это короткое время Ганнибал с болезненной ясностью чувствует взгляд Уилла. Он знает, как явно выдаёт себя его удовольствие от хорошего мяса; знает, что не может не позволить себе жеста — как именно он разрежет багет. И знает, что Уилл, скорее всего, понял: простому человеку почти никогда не позволяется наблюдать за тем, как он готовит, и Уилл, вероятно, ощущает, как любовь впервые за долгое время обретает форму движения — приватное представление на сцене, которая на этот раз открыта. Он следит за Уиллом боковым зрением, раскладывая тосты и посыпая тарелки зеленью. Глаза Уилла — на его предплечьях, на закатанных рукавах. Потом Уилл поднимает взгляд. И улыбается. — Спасибо, — говорит Уилл. — Не стоит благодарности, — отвечает Ганнибал, вытирая руки полотенцем и жестом предлагая Уиллу сделать первый укус. И он делает, бормоча с набитым ртом слова благодарности. Почки, ещё немного кровавые внутри, оставляют тёмные полоски, струящиеся вниз по его нижней губе. Уилл поспешно откладывает тост и вытирает рот салфеткой — последующие укусы будут более осторожными и размеренными. Ганнибал ослабляет узел своего фартука и садится за стол. — Там добавлено немного мадеры, — он говорит. — Можешь придержать бутылку у себя, если нравится. — Если я начну любить то же, что и ты, то, скорее всего, обанкрочусь через неделю. — Что ж, я известен тем, что редко жалею денег ради удовольствия. Уилл тянется за второй порцией, и когда делает укус, его глаза смыкаются, будто его на миг украли в другой мир. Ганнибал пользуется моментом, чтобы дотянуться до края стола и положить использованную салфетку в карман. Некоторые удовольствия, размышляет он, буквально ничего не стоят. *** Они никогда, никогда не обсуждают свои трапезы на сеансах. Ганнибал в любом случае не слишком об этом заботится, но так проще сохранять аккуратный фасад профессиональной дистанции. Джек Кроуфорд как-то спрашивает Уилла, доводилось ли ему пробовать чудесную кухню Ганнибала — его свиная вырезка будто бы с другого света. И Уилл говорит, что нет. Не совсем, нет. Лжи, определяющие форму пространства между ними, дремучи и хрупки, как лес. Они обсуждают дела на терапевтических сессиях; они, как взрослые, завтракают вместе. Уиллу теперь по-настоящему нравится утренний стук Ганнибала в дверь, вне всяких сомнений. А Ганнибал всегда знает, как играть в долгую. *** Разумеется, заботиться о лесе можно и с помощью божьей воли, но иногда достаточно одного пожара. Одним утром Уилл всё же замечает за собой давно изжитые, казалось бы, застенчивость и раздражительность. Его руки нервно дрожат, пока Ганнибал привычно раскладывает содержимое бумажной сумки с провизией на столешницу... Неважно. Тело Уилла состоит из равных пропорций нервного электричества и воды. Рано или поздно этот трепет пройдёт, надо только дожить до первой чашки кофе. Он по-прежнему смотрит, как Ганнибал готовит и на готовку, которую тот делает. Как крошит черствый багет, вяло и выверено, складывая в линию блестящие красные томаты под рукой. Смачивает свои пальцы в масле и небрежно брызгает им на горелку... Пламя мгновенно бросается к потолку, как раскалённая светящаяся башня. Ганнибал всегда ловко справлялся с открытым пламенем и точно знает, как затушить его сковородой, но Уилл всё равно вскакивает. — Срань гос... — Тише, Уилл, — шепчет Ганнибал: огонь пропадает так же быстро, как вспыхнул, и он уже добавляет в сковородку ещё масла, чтобы треск стих. — Нечего бояться. Но, видимо, для Уилла этого достаточно. Он подходит к плите и тянется к регулятору у бедра Ганнибала, чтобы выключить газ. Тот, кого прежде никогда не прерывали, поворачивается и смотрит на него. — Извини, — говорит Уилл, — то есть, прости, я просто не хочу, чтобы ты сжёг что-то кроме своих бровей. Ганнибал смотрит. — Серьёзно. Это не шутка про твою внешность, — Уилл говорит спокойно, но его ухмылку выдают едва растянувшиеся уголки глаз. Простым спасением сейчас было бы включить заново огонь и броситься головой в кастрюлю. Ганнибал только что заточил ножи. И собаки наверняка голодные. Но вместо этого он подаётся вперёд. Глаза Уилла стеклянные, отчётливо проступили вены от бессонницы. Его выражение лица не меняется. Возможно, выжидающе. Ганнибал легко обнимает его за плечи, почти не касаясь — словно боится оставить пятна канолового масла и голландеза на рубашке. Глаза Уилла остаются открыты до того самого момента, когда их рты сталкиваются. Вкус рваного, сорвавшегося вдоха делает его голод таким, что уже не остаётся никакого завтрака, который можно было бы спасти. Он гонится за этим звуком настойчиво, как хищник, непристойно врывается языком в рот Уилла, прижимает его к столешнице, слизывает вкус кофе между зубами. Но Уилл отвечает ещё жёстче, если такое вообще возможно — кусает язык, вгрызается в челюсть, шею, уголки губ. Он вцепляется ему в плечи, раздирая воротник сзади, карабкается по нему, будто сама земля выталкивает его наружу. Ганнибалу почти приходится тащить его в спальню: по всему видно, что Уилл хочет разодрать костюм ещё сильнее, чем уйти с кухни. И действительно, стоит ему уложить Уилла на кровать и остановиться, чтобы ослабить галстук, как он с неприятным удивлением чувствует оборванные нитки у себя на затылке. Открытие почти вышибает его из ритма, но Уилл поднимается, дрожащими руками стаскивает галстук, глаза одновременно холодные и бешеные — и Ганнибал вспоминает свою цель, вспоминает, как быть снисходительным. Он раскрывает Уилла пальцами и языком, медленно, смакуя каждый тонкий оттенок вкуса. Над ним Уилл широко раздвигает согнутые в коленях ноги, твёрдые соски проступают под тонким хлопком футболки, кулак втиснут в рот, чтобы не стонать в полный голос. Он напоминает щедрый десерт. А когда всё заканчивается — что ж, Ганнибал никогда не злоупотребляет метафорами, но когда дело доходит до десерта, он ещё никогда не отказывался от вишенки сверху. *** Ганнибал оставляет его наполовину раздетым посреди разорённой комнаты и возвращается на кухню: моет руки, снова включает плиту и доделывает помидоры бенедикт. Когда Уилл возвращается, стол уже накрыт. Ганнибал сидит неподвижно над свежей чашкой кофе. Поднимает глаза, улыбается, приглашая сесть напротив. — Секс и завтрак, — бормочет Уилл. Ганнибал с удовольствием узнаёт в этом нервном голосе тот же надорванный хрип, что был у него в момент оргазма. — Ты точно старой закалки. — Нонсенс, — Ганнибал отвечает, опуская кружку, — я просто не люблю бросать дело на полпути. Уилл отрывает кусок бекона и позволяет проходящему мимо ретриверу аккуратно выхватить его из пальцев. — Я не уверен, что будет правильным продолжать наши сеансы терапии в том же виде. — Возможно, моя профессиональная этика дала трещину задолго до того, как я переступил порог твоей спальни, Уилл. Уилл поднимает голову. — Словом, я не могу сказать наверняка, — Ганнибал наконец признаётся. Он смотрит вдаль, может, в поисках слов, которые выбрал бы человек получше. Это ещё одна его слабость. В этой комнате нет места для лучшего человека. Он бы потеснил любого из них. — В конце концов, Уилл, — произносит он. — Мы взрослые люди. И в каком бы качестве, на самом деле, ты ни нуждался во мне… я тебя не подведу. — …спасибо, — говорит Уилл. — Правда. Я… спасибо. Его глаза по-настоящему прекрасны. Ганнибалу хочется заснуть с каждым из них в руках. *** Примечания: 1. Croissant — круассан, знаменитый французский рогалик. 2. Croquant — «хрустящий»: жжёный сахар с орехами. 3. Maître d’école — буквально «учитель начальной школы», школьный учитель. 4. Перико — венесуэльское блюдо из яиц (яичница или омлет) с жареным луком, томатами и перцем. 5. Качитос — венесуэльские булочки в форме полумесяца (похожи на круассаны) с начинкой из ветчины и сыра.