Прошлогоднее

      Диляра у зеркала крутится, поправляя макияж. Через шею перекинут черный широкий шнурок с белыми буквами и он, словно один их камней бесконечности, кажется, дает ей силы и энергию. Девушка напевает что-то про устрой дестрой и улыбается-улыбается-улыбается, не без доли нервоза, но счастливо. Спотыкается о коробки с одеждой, танцуя по комнате, посылает счастливо-нервные взгляды на Федорова, а последний вымученно усмехается: "Вовремя ремонт затеял, полы утеплить". Мирон наблюдает за Дилярой, сидя на кровати, и задыхается-задыхается-задыхается. Потому что идентичный шнурок его душит хлеще удава.  — Ди, нам пора, — торопит ее парень. Ехать еще далеко, пробки. А Ваня попросил к шести быть, чтобы не нарваться, упаси боги всея рурепа, на фанатов и не застрять в толпе.  — Да, — она, счастливая до колик в горле, поправляет в последний раз волосы и одергивает задравшуюся на животе толстовку «Устрой дестрой», а Миро топится в прошлом, вспоминая счастливого Славу на этом же месте и в такой же, сука, толстовке. Он раздеть ее хочет, отправить одну, напиться и не слышать ни Дестрой, ни Крыши, ни, да избавит Ваня, Грабли, хотя понимает, что надежды его оправданы не будут. — Ты вызвал Убер?  — Я позвонил Ване, он уже ждет у подъезда, с нами поедет, — Федоров идет по коридору и в прихожей помогает девушке надеть большое дутое пальто.  — Мирон, — Диляра разворачивается и кладет руки на плечи парню, так и застывшему с курткой на сгибе рук, — Я же не дура, — меняется она в лице мгновенно и Мирон аж теряет пару ганглий.  — В этом я никогда не сомневался. — Хочется не палиться, но выходит из рук вон плохо, он это прекрасно понимает и в сотый раз за день проклинает себя за непринятие таблетки.  — Ты можешь остаться дома. Или нет, — девушка приближается к сосредоточенному лицу и шепчет в ухо, — Мы можем остаться дома.  — Диляр, — Миро легко и нежно отодвигает девушку, зажимая талию в тисках, чтобы снова не приблизилась, — Мы едем на концерт. Ты честно выиграла, я выполняю задание.  — Обычно ты повторяешь программу, а задание выполняю я. Она ж не дура, в конце концов. Только про то, что они с Карелиным были на концерте год назад она узнает слишком поздно. Вернее, когда делится фотографией от Мирона, на которой он запечатлел проходки, с Ваней. Тот привез со студии пару вещей Окси и везти их к Ди в магазин было просто логичнее, чем ехать в частный район к ним домой. Рудбой тогда на нее посмотрел, как на ебаную психопатку и едва не перекрестился. Диляра смотрела на него так же странно, но после брошенного: «Ты совсем ебу дала?!» поняла, что где-то что-то пошло не так. Рудбой на немой вопрос в глазах девушки просто сказал: «они со Славой в прошлом году ходили. Откачивать его будешь одна». Просто оставил пакет со шмотками. Просто хлопнул дверью за своей спиной. Просто позвонил Кислинскому и попросил еще одну проходку для себя. «Просто, чтобы перестраховаться». Не удивительно, что после расставания Окси и КПСС у Ваньки тоже все стало просто. Диляра ловит встревоженные взгляды Рудбоя в отражении зеркала заднего вида, кивает и жмет плечами, мол: «дура, знаю сама. Я предлагала не идти. Прости». Ваня вздыхает и ведет машину уверенно по Питерским улицам, которые медленно сожрала темнота и даже не подавилась. "Хули там, шестой час, пора бы и честь знать, ” — пнули сумерки под зад холодное солнце и дали на трон взойти мраку. Мирон, кажется, тоже сошел со своего Олимпа и в этот момент ощущает отсутсвие светила на небе уж слишком сильно, пытаясь отыскать его в каждом фонарном столбе, но в подвешенных круглых шарах видит лишь отражение солнца мертвых. ****  — Нойз Мс, Нойз Мс, Нойз Мс… — орут за стеной на входе фанаты, а Славка сидит в гримерке с Ваней, парой ребят из группы, Монеточкой и Замаем. Атмосфера не такая уж и хуевая, если сравнивать с ожиданиями Карелина. Он пока собирался, думал обосрется от страха и кони двинет от передозировки никотином, но нет, живой и почти в трезвом уме развалился на кресле и даже не раздражается от присутствия своего серого кардинала Андрея в личном пространстве. Наверное, последний боится, что Машнов может встать и в любой момент с разбега разъебать себе голову о стену, вот и держится на самом позволительно близком расстоянии.  — Я что-то давно не слышал нового ничего, Слава, —продолжает Ваня начатый ранее диалог.  — У меня сейчас стройка, — потягивая пиво с горлышка, говорит Карелин, — Квартирку себе прикупил, да и Вавилон на костях баттл-репа тоже сооружать не один день. Ваня кивает, ожидая подробностей.  — Слышал, наверное, про Витька, который разъебал Версус пару недель назад. Так это мой, — гордо говорит Машнов, — Вскормленный в сырой темнице орлицей, еще немного, зуб даю, кучеряшки полезут и бакенбарды отрастит, как великий и ужасный! — ржет с Замаем.  — А ты, значит, в птицу переродился. В феникса? — Монеточка режет Славин слух своим писклявым голосом. Они с Замаем переглядываются и сдерживают друг друга от показушного жеста прочищения ушных раковин.  — Нет, в орла. Этим маленьким упоротым птенчикам феникс бы как смазка искусственная на хуй. Насрать им. Помочь поможет, но через пару движений размажется по члену и все тут. Пиши пропало.  — Слава, — Ваня и ржет, и с упреком замечает, — Лиза же дама, следи за выражениями.  — Нет-нет, я про другое, — не замечает колкого ответа КПСС девушка и, поправив на коленках юбку в шотландскую клетку, подается вперед, опираясь подбородком на выставленные кулачки. — Ты после расставания с Мироном возродился? Ну, как феникс? В комнате два десятка глаз уставились на юное дарование, а доброй половине захотелось подойти и дать ей по ноге, чтобы подскочила вверх и как ебнуло запястьем по челюсти, да так, чтобы она прикусила свой язык и больше не пыталась пороть хуйню. Замай был один из них. В первых рядах, так сказать, очередь держал.  — Ага, возродился. Пепел вот стряхиваю, видишь, — он поднялся и, как пес, потряс головой. — Все. Был Мирон и нет Мирона. Только Окси остался. Ну тот, который оксикодон, — Слава хватает бутылку пива и жадно припадает к горлышку. Ставит стекляшку обратно и снова простое столкновение твёрдых предметов рикошетит от стен громом и заполняет повисшую тишину.  — Ты не увлекайся только, — Лиза наклоняет голову вправо, и гулька, плохо собранная шпильками, разматывается, словно рыжая змея. Ядовитая, как и ее обладательница. — Оксикодон хорош, но в ограниченом количестве. Как и все, что носит приставку окси-, —девушка направляется к зеркалу, подскочив со своего места, а Славик глупо улыбается. Ему ли, сука, не знать, про зависимости эти оксикодонов, оксюморонов и охххумиронов. Ваня молчит, не то набравши в рот воды, как рыба в аквариуме, глядя на Аню, не то собственное вранье сдавило глотку так, что туда не только вода, ее молекула не пролезет. Он на нервяках смотрит на стрелку часов на руке, почти семь, без пяти минут, Мирон должен быть с минуты на минуту, но дверь в гримерку остается закрытой, как и Ванин рот. Никого не впускать, ничего не выпускать. Ебанутая была идея, но лучше так, чем вот совсем между ними ни-как. **** Мирон Янович даме своей открывает дверь машины и, натянув капюшон ей по самые губы, берет под руку. Рудбой семенит слева от Диляры, Окси быстро перебирает ногами, буквально таща на себе девушку и вынуждая бежать за собой. Просто потому что они опоздали. Просто потому что ебаные пробки. Просто потому что люди могут узнать. Просто потому что холод проедает куртки и пробирается даже сквозь кожу и кости. И совсем не потому что при беге ускоряется сердцебиение и Мирону легче списать его галоп внутри грудной клетки на физическую активность, а не на нервы. За стеклянными дверьми проход на бэк и теплота. За стеклянными дверьми свет и девушка с короткой стрижкой, которая Окси еще в прошлом году запомнилась. Она узнает их и без всяких проходок, кидает, что концерт начался не так давно, они много не пропустили, и Иван Алексеевич просит не уходить после окончания шоу. Куртки они сваливают на руки все той же девушке, которая сгибается под тяжестью пуховиков, а сами петляют коридорами к специальной двери в вип-ложу. Они выступали здесь как-то, пару лет назад, «кажется, еще до Славы» — мелькает в голове у Миро, и тот гонит нахуй все мысли, сжимая руку Ди сильнее. Она закусывает губу, но ничего не говорит. Ванин голос сотрясает белые стены в фотографиях выступавших здесь ранее, Мирон приводит свою небольшую компанию к двери и кивает очередному дяде из персонала. Дверь перед ними распахивается и они двигаются в темноту, которую разрезают фанфары и лучи прожекторов. Окси замечает его силуэт своими полуслепыми глазами едва ли переступив порог небольшого углубления в ложе. Такой же нескладный, высокий и заросший. Беременная цапля, которую на время срока, похоже, кормить забывали. На задворках сознания появляется мысль, что въебать надо Замаю с Фалленом, что не следят за ушлепком этим, которого даже Окси кормил едва ли не с ложечки силком. Он вообще как на ногах стоит? Мысль гаснет так же быстро, как и появляется, со светом прожектора. Инстинкт самосохранения велит бежать, захлопнув дверь в зал так же сильно, как захлопнул дверь Слава полгода назад, но Диляра подталкивает его вперед, не замечая или по-просту не узнавая в силуэте бывшего парня своего нынешнего. Мирон оборачивается, смотрит в глаза ей и внезапно, крепко держа ее за руку, идет вперед. В ад спускается. К собственным демонам. Но Рудбой хватает их обоих и тянет назад, за дверь. Ваня пересекается взглядом с Замаем, и они оба ловят охуеть такой приступ панической атаки, делят его на два. «Съебись» — кричит Андрей и Ваня не без сопротивления вытаскивает парочку обратно в светлый коридор.  — Мы уходим, блять, прямо сейчас, — и уверенно шагает обратно к выходу. Миро и Ди послушно идут. Так проще. Так всем будет намного проще. **** Слава затылком чувствует, что происходит какая-то хуйня и все вокруг его наебывают, причем хорошенько-так. Все, кроме Замая. Ваня аккуратно так просит до концерта простить, если что-то не так, по-дружески хлопает по плечу и сваливает на сцену. В тот момент у Карелина в затылке бьет первый молоточек. Ванина жена, разместившись у перил, улыбается Славе загадочно и интересуется, с кем тот пришел сегодня, хотя отлично знает, что с Андрюхой. Потом ноги Карелина заковывают в цепи в прямом смысле слова два Ваниных сорванца, крича при этом: «Дядя Слава и Окси, новая панк волна. Дядя Слава и Окси, вместе навсегда», и тут у дяди Славы глаз-то начинает подёргиваться. Он улыбается чокнутой семейке Алексеевых и предупреждает своего спутника, что они съебывают отсюда нахуй еще до того, как станут звучать крики бис и браво. Слава затылком чувствует, что его наебывают. Сидеть не хочется, поэтому Слава стоит слева на проходе, прямо к выходу на импровизированные трибуны для избранных, близких и родных, людей. Замай справа стоит, на Вано смотрит и любу давит. Ему по-кайфу, а Карелин расслабится не хочет и Сонечка что-то так противно напевает в подкорке, заставляя сердечко скакать галопом. То ли это от звуков оркестра и веселенькой «песни для радио», то ли хуй пойми от чего. Ладошка еще левая чешется так сильно, что он ее о джинсы растирает чуть ли не до красных царапин. Андрей видит слишком активные движения по левую руку от себя и это заставляет его повернуть голову, оторвав взгляд от сцены, на которой Ваня уже наигрывает под аккомпанемент оркестра про бесконечность вселенной. Слава успокаивается, а Замай невзначай, честно, просто так, смотрит за спину. Его гром поражает и молния сжигает нахуй, страх сковывает все существо и он корит-корит-корит себя за то, что вообще принес эти ебаные проходки. В который раз за последние 24 часа. Он сначала видит застывшего Окси, следом за ним его новую пассию, а потом только сталкивается взглядами с Рудбоем. Они понимают, что это провал и Андрей безмолвно молит «съебись», а Ваня его слышит и дергает своих спутников, на мгновение снова отворяя дверь и пропуская в темноту луч света. Слава оборачивается на Замая. Видит его встревоженный взгляд в сторону двери, за спиной, и тоже направляет внимание туда, но успевает увидеть только черный рукав и ладонь с намотанным на нее платком. Внутри Сонечка вопит от непонятных эмоций, а Гнойный шипит на нее. Самого Машнова же ебашит не по-детски и в своих догадках он смотрит на Замая. Мармеладова вопит от восторга, когда в глазах Андрея видит подтверждения своим догадкам, Карелин пугается, а Гнойный кроет всё и вся нелитературными словами, жемчужинами русского языка, да так проворно нанизывает их на ниточку, что даже места не оставляет для других слов. Славу трясет. Подтверждения и не нужны, потому что в Замаевском взгляде такой замес вины и страха, что вот-вот под звуки «Вселенная бесконечна» прямо здесь родится еще одна сверхновая звезда. Слава повинуется порывам Сони и срывается с места быстрее, чем все остальные личности успевают среагировать, в том числе и Замай. Не зря Окси называл его цаплей, ибо на своих ногах он бежит с такой, сука, скоростью, что позавидовали бы биатлонисты и бегуны вместе взятые. Преодолевает расстояние в пару метров одним прыжком, толкает дверь и слепнет на миг от болезненно-белого, стерильного света коридоров клуба. Найди Мирона. Найди корень, ведь приставку Окси- Слава носит на себе клеймом. Нужно только найти ебаного жида и… А что делать дальше он не решил, но ему всегда хорошо давались импровизации, тем более рядом с Федоровым. Он слышит их голоса где-то за поворотим: 
 — Что за ебаный стыд? Я взрослый мужик, в конце концов! Почему ты развел тут ясельки, сука? Подготовительная группа? — Миро надрывает связки и его голос сливается с Ваниным, за стенами, и парень, кажется, объявляет «Грабли».  — Мирон, пойдем, прошу. Глупая была идея, — Слава тормозит у поворота и не выходит. Только наблюдает, как тощая и красивая девушка, — как модель этих вычурных показов нижнего белья, на которых Слава дрочил по-юности, до встречи с Яновичем, — Мирона гладит по щекам, просит посмотреть на себя. А Славику душно так. Он полгода его не видел на таком близком расстоянии, теперь может разглядеть, пусть и украдкой, его тощие запястья и то, как эта шлюха гладит впалые щеки. Может видеть эти охуеть Олимпийские глаза и Арийский нос. Может услышать в смеси запахов Мироновские духи.  — Слава, чтобы тебя черти, блять, драли, твоими же длинными лапами, цапля хуева, — матерится Андрей громко, добегая до Карелина. Последний ненавидит друга до колик, а Сонечка обещает придушить во сне.  — Слава, — раздается над левым ухом и Машнову хочется по стенке плечом слезть, лужицей расползтись перед Мироновыми ногами и впитаться в него полностью, пусть и оставаясь не больше чем грязью, прилипшей к жидовским белым хуибокам.  — Слава, — Окси и сам не верит, что вот он. Прикинь, здесь. — Привет, Слав, — задыхается сам, а у собеседника сердце ментальные раны на грудной клетке оставляет, так больно. Его не называли вот так давно. Бойко и ласково.  — Привет, Охумирон, — он и сам не знает, откуда в его голосе столько уверенности. На губах Миро расползается улыбка и он понимает, что фатально потерян.  — Я… — начинает он и давится словами, вглядываясь в любимое лицо, ставшее таким чужим. На фоне Ванин голос припев рикошетит от стен и Миро не придумывает ничего лучше, как вторить голосу друга: — Все исправлю, починю и налажу.  — Если снег новогодний на прошлогодние грабли не ляжет, — Слава с трудом отрывает взгляд от Мирона и смотрит ему за спину. Девушка невъебенной красоты смотрит на эту сцену и дрожит, закусив губу, а руки так еще на животе сложила, показательно, что у Славика под сердцем еще одна иголка появилась. Рудбой из стороны в сторону качает головой, мол: «Нет, Слав, нет…». Но когда это Карелин следовал чужим советам.  — Пойдем, — трогает его за плечо Замай. — Слав, мы уходим.  — А ты тут кто, чтобы указывать ему, что делать? — взрывается Окси мгновенно атомной бомбой. — Ты какого хуя довел его до такого истощения? — Мирон подходит и толкает Андрея в плечо, чтобы тот и не думал касаться Карелина своими ручищами. — Он же на ногах стоять не может, мудак ты! Сонечка лыбу давит. Мирону не похуй. Мирон заметил. Мирон злой.  — А ты, жидяра, какого хуя его до этого довел? — Андрей в руках себя держит, а Мирона в руках держит уже Рудбой. Диляра обходит Окси и берет в руки его лицо. Гнойный вдруг встает на сторону Сони и материализуется рядом с девушкой.  — Руки, — просит он и трое смотрят друг на друга поочередно. — Убери, — Слава касается ее запястий почти нежно, хотя внутри злость жалит каждый атом. Диляре не остается ничего, кроме как отказаться от попытки задавить либидо зверя внутри Мирона, тот и так уже спокоен.  — Пойдем домой, прошу. Нам надо поговорить, — Диляра смотрит на Славика, произнося последнее предложение. Словно он тоже должен что-то знать.       — Отпусти, — скидывает Миро с плеч руки всех тех, кто окружил его, словно психбольного в припадке (пусть отчасти оно так и было), — Мы взрослые все тут люди, хули вы подняли панику?       У Мирона глаза ещё больше становятся, кажется, ещё немного, и из них польётся океан, затопит все к хуям тут, и Слава рад бы оказаться под толщей воды, захлебнуться, потому что комичность и абсурдность ситуации достигает своего пика.       — Уйдите все нахуй, — озвучивает Слава мысли Окси.       От взглядов этих двоих у разношёрстной свиты сердца в пятки уходят, но сдаётся первым Ди. Она отступает на шаг от Мирона, подняв руки.       — Я тебя из болота вытащила, я вернула тебя обратно, — смеётся она и уходит. Уходит-убегает-улетает.       — Миро, — пытается вступится за неё Рудбой, но тот пресекает его одним взмахом руки с колесом Сансары. What goes around comes around. — Я жду тебя в гримерке.       — Я составлю тебе компанию, — капитулирует Замай. — Славик, — он бьет друга по плечу и удостаивается быстрого взгляда из-под ресниц. Одного мига хватает, чтобы прочитать подтекст: «Не натвори хуйни», и Андрей сваливает вслед за Ваней и Дилярой.       Повисшее в светлом коридоре напряжение потрогать можно, разрезать ножом и по кусочкам раздать беснующейся толпе фанатов Нойза Мс, ещё и останется на завтрак. Два бывших любовника смотрят вслед друзьям, а потом не могут оторвать друг от друга взглядов. Сказать хоть слово ни одному из них не хватает яиц, и они молчат, пока Алексеев просит оркестр заново сыграть проигрыш к «Граблям». И правда, словно метель в мультике новогоднем озвучивают: переливаются трелью клавиши и треугольники, на заднем фоне балалайка задаёт тон, а едва ли заметный ритм барабанов добавляет еще больше плотности вихрю, закручивая его. Они оба — Соня и Оксана, — два взрослых мужика, потерявшие всевозможные ганглии, которые, между прочим, не подлежат восстановлению, жрут лица друг друга взглядами, подмечая каждую малюсенькую деталь, претерпевшую изменение за прошедшие 6 месяцев. У Славы скулы стали такие, что порезаться можно. У Мирона глаза потухли. У Сонечки бровки стали тоньше и выцвели. У Окси губы в трещинах и кровоподтеках. «Били его что ли?» — думает Слава.       Федоров собирает с новогодними напевами по крапинке пыльцу волшебства и, вдохнув в легкие, зовёт Славу по имени. У него улыбка шире становится от забытых звуков.       — Пойдём обратно, концерт смотреть? — и руку протягивает, правую. С колесом. Все возвращается на круги своя, хотя бы ненадолго.       — Пойдём, — и Сонечка руку принимает, пальцы их переплетает и впервые за полгода чувствует себя живой.       Они становятся у перил: Слава плечом прижимается к ограждению, не выпускает Миронову руку. Как в прошлом году.       Ваня травит байки про детей и жену, представляя следующую песню. Два сорванца прыгают на своих местах, носятся между рядами и, заметив Славу с Окси, машут им. Приковывают взгляд Ани и собравшихся, когда машут детям переплетенными ладонями. Вот так и стоят, пока Ваня не произносит:       — Следующую песню я с оркестром играл лишь раз, но сегодня мы здесь принимаем особенных гостей, — зал взрывается овациями в ожидании, — Я лишь надеюсь, что они простят мое самовольство и вольнодумство, но в колодцах Питерских крыш им пора услышать друг друга и зазвучать. Это «Питерские крыши».       Карелин смотрит на Фёдорова, тянет на себя и обнимает со спины, ставя перед собой. Гитарные струны души Окси прижимаются Ваниным голосом к ладам на Славиной груди, и они звучат. По-настоящему так, не заебано, как расстроенные инструменты, а со всеми расстановками, в правильных тональностях. Слава в душе не ебет, что там будет дальше, Мирон не успевает бояться, потому что счастье совпавших деталек пазла отсекает всевозможные сомнения.       Они в тени, недоступные взорам простых людей, летают над антеннами и проводами. ****       Забыться удаётся ненадолго. Пока Ваня с Монеточкой и Чачей закрывает концерт, Миро и Слава даже прыгают под «Устрой дестрой», но не видят финальных аккордов, выбегая из зала, пока не включится свет. За руки не держатся, идут молча рядом, пока из випки за ними следом идут остальные: кто за вещами, кто на выход, а кто, как эти двое, по гримеркам. Молчат снова так оглушительно, что крики и визги возбужденных фанатов поглощаются тишиной.       Перед коричневой дверью с надписью «Нойз Мс» замирают. Оба понимают, что дальше — ад разъяснений перед больше-чем-семьей, но даже это пугает не так сильно, как перспектива быть откровенными перед самими собой.       — Хуево без тебя, Мирош, — держит Слава ручку двери, — Наверное, это все, что ты должен знать.       И он знает. Прекрасно все знает. Просто ему тоже хуево. А заменитель сахара не сумел превратить его кровь в жидкую карамель.       — А я полы тёплые везде решил дома сделать, даже на балконе. В среду должны начать ремонт, — улыбается Мирон и накрывает Славину ладошку своей. — Мы все преодолеем. Либо я не Водолей.