Сказ о вампире и рыцаре-волке

— Говорят, за ним следует вампир, — болтали люди, как видели этого рыцаря. Узнать его не составляло труда — никто в империи не носил теснение герба волка. Вроде как раньше воинственные кланы севера все облачались в доспехи с волчьими мордами на груди, мечах и щитах, даже шлемы делали с чертами зверя. Вроде как их всех вырезали вампиры, а империя собрала остатки выживших и убила нападавших — война оказалась настолько кровопролитной, что некоторые до сих пор вспоминали её содрогаясь. Но на деле многие уже забыли о делах десятилетней давности — что им до исчезнувших северян и вампиров, если через неделю цена на хлеб снова поднимется? — Да не обычный вампир — седой, — добавляли обычно, и кто-то третий обязательно влезал: — Да не бывает седых вампиров! И четвёртый: — Враки всё, выдумывают, когда вы последний раз вампира видели? — Ну так неделю назад моих коров кто-то обескровил! — А ты ловушки на чупакабру ставил? — А? На кого?! — От, балбес! — Ты на кого бочку катишь?! И как-то так это происходило постоянно. Мало кто знал имя этого рыцаря, просто один из многих, безымянных, и погибнет тоже безымянным, так все думали и говорили. А тот вампир ждал — после каждого боя его можно было увидеть сидящим на холмике или дереве, и ветер развевал полы его чёрного плаща и седые волосы, достигающие пят. Завораживала эта картина, и никак кроме сказочной её не называли — кто же поверит в седовласого вампира, спокойно почивающего среди трупов, убитых не им? Кто же останется равнодушным, углядев его красоту? Усталость и тоску в багряных глазах, магию, творимую ветром и чарами ночи или заходящего солнца — а никто и подумать не мог воспользоваться закатной уязвимостью и напасть на него. А тот самый рыцарь… Он снимал шлем, когда все в отряде садились к костру, открывал обычное человеческое лицо, да и тело его ничем не отличалось. Ел он со всеми, глотал походную кашу с кусочками мяса, если удавалось кого-то поймать, и не высматривал красные глаза в ночи, не искал холодных объятий и острых клыков. Он брал в руки меч, проверив хорошо ли прикреплён волчий шлем, бросался в бой, никогда не боясь поймать стрелу или получить слишком глубокую рану — словно бог его оберегал. Даже люди в отряде не знали его истории полностью, но иногда он садился к тому же костру, и когда молчание становилось совсем тягостным, рассказывал: — Блестели клинки в темноте ночи, а мы всё ждали помощи… Знали ведь, что они придут — вампиры, — усмехался так саркастично, словно врал в чём-то. — Всегда приходят. В тот раз только что-то шло не так, и бой нагрянул неожиданно, засвистели стрелы, грохотали пушки — мы не были готовы отражать такое нападение. Погибло столь много — они не имели сострадания, женщин и детей, стариков и немощных — всех резали без промедления. Приказ, видать, таким был. Что нам, выжившим, осталось? Горстке пепла от огромного кострища, что оставалось делать? Только служить империи в благодарность… Никогда он дальше не продолжал, а ведь там начиналось самое интересное: в благодарность за убийство родичей и соседей, всех родных и близких. Но зачем этим воинам знать, что их империя и убила всех северян, заколов вампиров светлым днём? Что выжила и правда горсть, не дождавшаяся помощи от клыкастых — и каждый склонил голову, поверив гадкой лжи, потому что… Иначе у них бы не было шанса отомстить, да? Просто погибли бы с остальными. И никогда северяне не воевали против вампиров — кто же убивает своих предков? Их там уже было столько, чьи-то прабабки и деды, чьи-то дети, сманенные силой и сладостью, кто же их винил, что пошли на зов? Никто. Не нападали вампиры, не убивали их и люди. Напротив, знали, что днём они ослаблены, и даже старались беречь. Рассветное солнце для них и вовсе смертельно. А в этом отряде, зачем им всем об этом знать? Они понимали двузначные слова так, как хотели, и это больше всего показывало их мысли на этот счёт. Кто-то вообще знал имя этого воина? А он сам-то его называл? Так и кликали — Северянин, реже Волк. — А вампирюга-то снова там сидит, — насмехался кто-то из отряда, а другой вновь предполагал: — Да призрак он, иначе давно бы напал. Может и призрак, никто не пытался проверить или опровергнуть. Просто пожимали плечами и оставляли. А утром наблюдали всё те же трупы и никого вампира рядом не стояло. И вновь бои или долгие походы — смотря какую задачу ставило начальство. А воин знал одно — скоро. Очень скоро, наверняка можно по пальцам пересчитать. И как раз эти разбойники, каких надо найти и обезвредить, скоро умрут. А куда пропадут трупы, когда воины пойдут обратно — никто не увидит и не поймёт. Да и незачем кому-то видеть вампирью магию. Незачем. — И меня возьми, — просит Волк, когда замечает за углом знакомую тень. Они с отрядом как раз вернулись, а капитана не оказалось. И по случайности именно ему поручили доложить, а следовательно — идти за капитаном к замку. Тень ничего не говорит — растворяется, а Волк чувствует давно позабытое ощущение ореола силы горячей крови, использованной для магии. И раз его жертва не нужна — возвращается обратно, в казармы, чтобы подумать. И решить. В конце концов, когда ночь опускается на город и все рыцари спят — он подымается и собирает свои вещи. Вопреки привычному не надевает доспех, а тащит его в мешке за спиной, и крайне редкие прохожие — пьяные и не очень, видят лишь уставшего мужчину, видят его впервые, но из-за меча на поясе не нападают даже воры. И у них есть инстинкты, вопящие об опасности. У Волка есть деньги и десятки лет жизни — почему бы не пользоваться? Почему бы не вернуться в давно подаренный императором в качестве «откупного» домик где-то у чёрта на куличках, да не остаться там, не рискуя больше своей жизнью на благо ненавистного правителя и города? Так он и делает, за сутки, очень долгие сутки добравшись до нужного места. Где бросает мешок и, словно чувствуя что-то, идёт на поиски неприятностей. Новые свежие трупы всё ещё тёплые и пахнут чистой кровью — на них почти аккуратные порезы, не настолько глубокие, чтобы сильно повредить тело, но достаточно смертоносные. И Волк, припоминая старые игры с сестрой, чертит знак, отбитый в голове на всю жизнь. К первому свету знаками покрыты все стены в закоулке, дорожка и даже тела. Это даже не магия — просто игра. Сестра говорила, что они уберегут от зла и позовут её, но никакой силы знаки не несли тогда, не несут и сейчас. И всё же вампир появляется — не сестра, а тот самый, о котором все говорят. За его спиной почти видна усеянная трупами дорога, не его руками убитыми, но им поглощёнными. Волк и думать не хочет, каково это — нести на себе груз стольких последних желаний, главное из которых почти огнём горит — отомсти. Сейчас, если приглядеться, они исчезают. Должны исчезать, потому что остатки их душ и тел, их силы уже сосредоточенны в другом месте, а может и рассеяны, кто знает. Волк лишь встаёт на ноги и, не предлагая крови, обнимает этого холодного вампира. Они никогда не были мертвецами, просто другими. Кто вообще придумал, что вампиры мертвы? Живые, просто заражённые кровью других таких вот… магов плоти, своего рода. Волк впервые его касается, впервые же сжимает пальцами длиннющие седые волосы. Даже для таких как они ноша в тысячи жизней слишком огромна. Он не спрашивает, что тот сделал, но знает, что на этом всё и закончилось. Не нужно больше думать о мести, о погибших тогда, теперь можно просто жить. Этот вампир мало чем отличался от других, в своё время их было слишком много, чтобы запоминать каждого, вот Волк и не помнил. Только тот появился, неся на устах последние слова его сестры, и Волк пообещал. Ведь всё равно убивал для империи, так зачем трупам пропадать? Пусть их забирает вампир, а там уже распоряжается полученной силой. А сейчас этот вампир дрожит и наверняка чувствует себя очень слабым — нося силу стольких, разом её лишиться должно быть… оглушающе. Первые лучи самые болезненные, Волк это знает и укутывает дрожащего вампира в плащ, берёт на руки и бежит, надеясь успеть. В дом забегает как раз когда горизонт за спиной светлеет, роняет ношу на твёрдую кровать и задёргивает штору. Выдыхает наконец-то облегчённо. — Тебе нужно выпить крови, — говорит через некоторое время, услышав шуршание плаща. И сам идёт к вампиру, чтобы подставить шею: — Больше никаких мертвецов с посмертными желаниями. Поэтому обычно они не проявляют интереса к трупам — у них слишком окрашенная энергия, чтобы не подцепить себе парочку посторонних мыслей. Чаще глупых, но иногда и достаточно сильных, чтобы пойти и избавиться от убийцы. Клыки протыкают почти нежно, но никому из них это не кажется болезненным или приятным. Волк часто давал кровь сестре, а этот вампир слишком много на себя взял, чтобы теперь жить с той же лёгкостью, что и раньше. В конце концов, они лежат в одной постели под одним одеялом, греются и уже перед самим сном Волк слышит: — Я отдал все их мысли ему. Вряд ли человеческий разум это выдержит. Волк хмыкает полусонно: — Заслужил. — И засыпает окончательно. Он не боится спать с вампиром. А во сне приходит сестра, такая, какой её и запомнил — красивая, в своём любимом розовом платье, смотрит на него искоса, а вокруг расцветают белые цветы. И почему-то предупреждает: — Они могут стать какими захочешь — чёрными, красными и даже синими. Только если сгниют — больше не вырастут. Сам Волк не помнит уже её имени, как и своего собственного. Мимо проходят отец и мать, держась за руки уходят за горизонт, и за ними десятки, а вскоре и сотни — идут, видать, на упокой. Сестра и подтверждает: — Больше не будем охранять вас. Больше не будем следить и наблюдать — теперь у тебя одна жизнь. Но кому ты сможешь довериться? — Смеётся, но звуки совсем не выражают веселье. И прощается, подымаясь: — Его зовут… Имя тонет в шелесте цветов, но Волк его понимает. И сестра идёт вслед за остальными, а потом и на бег срывается — спешит догнать родителей. Он ещё какое-то время смотрит на этот чистый лист и думает, что же делать дальше. Будет ли правильно оставаться здесь, в этой хижине, или… Просыпается от тихого едва заметного копошения — вампир в объятьях поворачивается и когда замечает его открытые глаза, смущённо шепчет: — Залежал рёбра… болят. Волк сам поворачивается на спину и тянет его за собой, позволяя улечься на себе. И тоже тихо говорит: — Мне все они снились. — Мне тоже. Ушли. — Ушли, — подтверждает и спрашивает с затаённым страхом: — Куда дальше пойдёшь? Что будешь делать? Вампир недолго молчит, задумчиво хмуря брови — Волк видит его, кося глаза. — У меня ничего не осталось. И никого. Я не знаю, что делать дальше. — Пойдёшь со мной? Волк сам не до конца понимает, почему предлагает это. Не то чтобы причин не было, их достаточно много, но ни одна не объясняет. И он уверен, что вампир тоже не понимает, почему соглашается, а может просто не видит иного выхода. И всё же он ни капли не сожалеет о сказанном, потому что когда тот наконец-то подымается и потягивается, его седые волосы висят таким неухоженным полотном, всю ночь подметавшим пол, что смотреть больно. А кроме этого — он слишком худ, это заметно, когда смущённо переодевается в найденную в шкафу старую одежду. Не по размеру, но всё же не ту самую окровавленную и грязную, в какой пришёл. Почему-то никто не замечал, что этот сказочный вампир на самом деле уставший, давно не мытый и… Первым делом Волк находит жестяную бочку, немного чистит её, разжигает костёр и натаскивает воды. И засовывает недовольного вампира, отмывает ему волосы, вытаскивая столько мусора — от листьев с веточками до перьев и засохших кровавых сосулек, что только вздыхать и получается. Зато когда тот уже сидит сухим и чистым, смотреть на него значительно приятнее. Хоть и волосы расчесать так сложно, что на половине пути хочется их отрезать, и не только Волку: — Они мне не нужны такие, лучше возьми нож и… — Я буду за ними ухаживать, — гнёт настойчиво, наконец-то расправившись с последней прядью. — Моя сестра постоянно носила косу до пят, так что меня таким не напугать. Её чудесные медовые волосы ловили солнечные лучики и казались золотыми, а уж с розовыми ленточками выглядели такими пушистыми в толстой косе, такими прекрасными и женственными… Ну совсем не как серебристая коса вампира, перевязанная за неимением ничего лучшего простым шнурком. И всё-таки тот смотрит с таким удивлением на мудрёное плетение, что почти без сопротивления садится и слушает Волка, его набросанный в уме план действий, ну и на вопрос отвечает честно: — Замок холодный. Мне и здесь хорошо. — Но это слишком близко к столице. К императору. — Я знаю. Но на юге слишком жарко. А дома… остались руины. В них давно завелись разбойники и прочий сброд, а обычных людей давно нет — что им делать в заброшенных городках, от которых несколько дней пути к ближайшему жилому? — Я слышал, где-то близ гор живут люди. И вампиры там тоже есть. Но тот кривится и Волк сомневается: — Что-то не так? — Я не очень… Я лучше с тобой останусь, чем примкну к ним. — Я всего лишь человек, — напоминает, зная, что люди живут не так уж и долго. — Это всегда можно исправить, — пожимает плечами. — Я ведь рождённый вампиром, а не обращённый. Я могу. — А зачем? Вампир вздыхает тяжело, пожимает плечами и говорит что-то несуразное: — Я подпустил тебя к своим волосам. — Сестре я их часто заплетал. Так что же с того? — Доверие? Волк хмыкает и поворачивается к нему затылком со словами: — Не знаю, можешь их поворошить, если это что-то значит, то мы квиты. Вампир почему-то смеётся и вместо возвращения «долга» придвигается и обнимает, утыкаясь носом ему в шею. И словно решаясь, ранит себе запястье и протягивает ему, хоть не видит губ. От касания языка вздрагивает, и очень быстро Волк подымается, находит лекарства и бинтует ему запястье, проговаривая: — У тебя же не как в сказках раны затягиваются, а ты вены режешь. Так и умереть можно. — Сказки, да? Мне не нужны сказки. Я просто не хочу оставаться в одиночестве. И ты не хочешь, я знаю. — Не хочу, — соглашается, подымает на него взгляд, затянув бантик на повязке. — И что же? Хочешь быть мне братом? Вампир отводит взгляд, краснеет, словно посмел подумать о чём-то смущающе-стыдном, и кивает: — Если… Кем хочешь: хоть братом, хоть… любовником. — А сам как хочешь? — уточняет, за подбородок поворачивая его к себе. И вампир мало того что краснеет сильнее, так ещё и мямлит что-то невразумительное. Что Волку остаётся? Как старшему понять всё самостоятельно и заставить его уже замолчать и успокоиться, накрыв его губы своими. Не властно, так, как с женщинами, а скорее трепетно, потому что иначе не получается. И прошептать, прижимаясь к его лбу своим и глядя прямо в глаза: — Такой сильный, а решение принять не можешь? Вампир стыдливо опускает взгляд, а через короткое время и лицо прячет у него в плече, заползя на колени, обняв и даже всхлипнув. Седая коса серебряной змеёй вьётся вокруг него, а тело снова прохладное, но это скорее потому что вокруг не тепло, в стенах столько дыр, что ветер легко проникает внутрь, продув влажное после помывки тело. Волк прижимает его к себе и, уцепив одеяло, укутывается вместе с ним. — Тепло, — бормочет вампир. — Если будет тепло — хоть братом. — Братьев не… — Угу. — И сам тянется к губам, а руками забирается под рубашку Волка. Потому что бывают моменты, когда нуждаешься в ком-то рядом. Бывают трагедии, после которых одному оставаться нельзя… И бывают те, уходить от кого не хочется. И никто больше не видел рыцаря в волчьем шлеме, умер или подевался куда-то — никто не знал. Но вместе с ним и о вампире болтать перестали, а что его обсуждать, если больше не видишь? Да и что говорить о каком-то безымянном северянине, если император вдруг заболел и сошёл с ума? Тут бы о завтрашнем дне думать, а не о ком-то постороннем. А вампир тот больше не сидит холодной статуей под ветром, развевающим старый запятнанный кровью плащ и белоснежные, спутанные волосы, серебрящиеся под лунным светом, не смотрит больше с бесконечной тоской на умерших, не чует их боли и страданий. Вампир этот подымает лицо к солнцу и собирает яблоки, чтобы угостить ими соседских детей. Иногда печёт пироги, всегда слишком сладкие, но вкусные и с хрустящей корочкой. И совсем редко оставляет того, с кем решил связать свою жизнь, да и то лишь чтобы поесть. Вампир этот выглядит в белой расшитой рубахе со своей косой как девушка, и кто не знает, тот со спины всегда принимает за деву. А как видит красные глаза — шарахается под невесёлые смешки местных, давно привыкших к соседям со странной диетой и внешним видом. Потому что рядом с этим вампиром всегда ходит второй — куда как темнее и мужественнее, на вид — обычный мужик, каких много. Воин. Сильный и плечистый, но не красавец и не урод. Обычный. Только всегда на его поясе висит меч с волком на рукояти, и почему-то приезжие и особенно воры-разбойники боятся подходить к нему. Так и живут они, никого не трогая, мирно и… сказочно. Не считают больше лет, не видят смертей, кроме как принесённых старостью, и верят, что сказка продлится ещё долго. А потом, если она вдруг закончится — они просто начнут её снова, перебравшись в другое место. И вампир продолжит собирать яблоки под солнцем, сидя рядом со своим Волком.