Леди Ведьма

Утро начиналось с граммофона. Он, давно сломанный и побитый, переплавленный и исправленный, щёлкал и прокручивал одну и ту же пластинку, наполняя дом музыкой, идеально подходящей для отсчитывания шагов в подобие вальса. Тогда она просыпалась. Не от света, не пробивающегося сквозь тяжёлые чёрные шторы, сто лет не менявшиеся, но ни капли не запылённые и не выгоревшие, не от шума с окон, не из-за ощущения поднявшегося солнца. В чёрной комнате цветов было всего три — древесный граммофона и белоснежный её кожи, да разлившееся золото глаз со змеиными зрачками и трубы, из которой лилась музыка. Шаг-шаг-шаг, шаг-шаг-шаг — так важно следовать ритму, сохранять разум чистым, а тело живым. Утро протекает одинаково, дни идут своим чередом, и так столетие за столетием, но разорвать круг значит умереть, а этого она точно не желает. Она — ведьма. Дом не менялся и события не меняются, но это и значит запереть себя в вечности. Редко-редко кто-то приходит сюда, ещё реже удаётся увидеть новые лица и поговорить с кем-то. Туманный лес, в который боятся заходить даже другие ведьмы. Рядом только змеи да нечисть, почтительно держащая дистанцию и не мелькающая перед её взором. Ведь злить Леди Ведьму хозяйку Туманного леса не рисковал никто. Именно поэтому, когда леший нашептал, что с южной стороны пришли люди, она подумала, что те не местные. Лет двадцать назад сюда приходил последний человек, которого ей довелось видеть, и сгинул он в болотах, был растащен мавками и кикиморами, съеден червями. Девочка рыдала. Чумазая, она плакала, пачкаясь в грязи, размазывая её по лицу, пятнистому и какому-то больному, вся оборванная и нечёсаная, хватала мать за подол юбки, пока та привязывала малышку к суку. Мать, что интересно, выглядела неплохо как для той, чей ребёнок походит на ходячий скелет в старье. Кажется, она что-то бормотала под нос, но Ведьма не вслушивалась, наблюдая со стороны. И когда та поспешно ушла, вздрагивая от шумов, развернулась. «Станет кормом», — промелькнуло у Ведьмы в голове, когда сделала шаг прочь. Но девочка уже не плакала. Сидела, обняв коленки, и бессмысленно смотрела в землю, поросшую сорняками. Тишина заставила последний раз оглянуться. У Ведьмы не было детей. Природа обделила её способностью, присущей всем женщинам, но она никогда об этом не сожалела, никогда не завидовала и не желала ребёнка. Сейчас, пожалуй, в её сердце что-то шевельнулось. — Знаешь, что делают ведьмы с маленькими детьми? — спросила она, нагнувшись и неестественно вывернув шею. Девочка вздрогнула и широко распахнула глаза. — Я тебя съем. Почему-то её это не испугало. В глазах малышки Ведьма прочла только восхищение и увидала своё отражение. Отцепив шнур от сука, потянула за собой, намереваясь вернуться в дом. Девочка пошла следом. Не то чтобы у неё оставался выбор, но придерживаться быстрого темпа получалось с трудом. Ведьма осознала первую проблему именно тогда, когда шнур натянулся. Малышка увязла в болоте. Всё потому, что хозяйку лес никогда не обидит. Он будет подставлять спины кикимор и чистую тропу прямо под ноги, чтобы не замарать подол платья, чтобы каблуки не провалились в мягкую почву, чтобы Ведьма не разозлилась. — Прими её, — приказала, и почва тут же вытолкнула девочку из образовавшейся ямы, даже башмаки выплюнула, и без того грязные, а сейчас ещё и мокрые. — Мойся, — приказала она уже малышке, когда они пришли к домику, из которого всё так же лилась музыка. — А разве вы не собирались меня съесть? — спросила та, скидывая своё порванное и множество раз залатанное платье непонятного цвета. — Не буду же я питаться грязной пищей? Хорошо вымойся. Разные жидкости и притирки по очереди вливались в ванную с горячей водой, но этого оказалось недостаточно. Пришлось ей самой помогать, потому что волосы были жутко непослушными. Пятна с лица постепенно сходили. Это натолкнуло на мысль, и следующим Ведьма обмакнула кусочек ткани в одно из зелий и принялась вытирать её кожу. Белоснежную, как у неё самой. Такую же тонкую, словно светящуюся в темноте кожу, какой природа награждает только любимых своих детей. И волосы у этой девочки оказались пшеничными, а глаза небесно-голубыми. Возможно, глупая мать не приняла всего этого и позаботилась, чтобы ребёнок не привлекал взглядов. Да перестаралась так, что это перешло всякую черту. — Ешь, — отдала новый приказ, когда отмытую её усадила за стол и даже подложила пару подушечек, чтобы компенсировать рост. — Но разве… — начала та, но Ведьма шикнула: — Тобой сейчас даже собака не наестся. Подрасти сначала. Так и началась их жизнь, всё с той же музыкой, льющейся каждый день, одной и той же мелодией, теперь звучащей для двоих…