Его неземной грех

      В мире не было ни одного греха, которому не предавался бы самозабвенно демон Кроули. Некоторые он даже придумал сам, чем немало гордится. И пусть из списка Главных Грехов* со временем весьма несправедливо вычеркнули печаль, уныние заменили ленью (тоже несправедливо), а гордыню – завистью (тут он поспорил бы об их взаимозаменяемости), Кроули продолжает быть живым воплощением этого списка.       Но если спросить, например, Азирафаэля, он точно назовёт персональным грехом Кроули любовь к сигаретам и страданиям.       Курит и страдает Кроули тоже абсолютно самозабвенно, как профессиональный театральный актёр.       Он вообще весьма склонен к драматизму, начиная с огненных волос и вытянутой худой фигуры, – одни изломанные углы и дрожащие росчерки, – заканчивая непреходящей любовью к чёрному, расхлябанной походкой и манерой держать сигарету в тонких изящных пальцах. Произношение с непонятным, но ощутимо древним акцентом, тёмные очки в любое время суток, винтажная Бентли, ужины в Ритц – и любой может принять его за очередного юношу какой-нибудь старой аристократической фамилии, закончившего колледж и аккурат после этого ударившегося в бунтарство.       Выпивка, богемное окружение, пара томиков стихов или чертовски гениальных картин – что-то в таком духе.       Азирафаэль иногда задумывается, какими люди видят их со стороны.**       Университетским профессором и студентом?       Куратором Британского музея и юным дарованием?       Эксцентричным аристократом и его неблагодарным отпрыском?       Перебирать эти образы, представляя себя и Кроули, забавно. За шесть тысячелетий на Земле они успели примерить на себя десятки ролей, никогда по-правде не играя. Божественная и адская сущности делают всё за них, заставляя людей верить.       Есть ангел и есть демон за столиком в Ритц, в вечер воскресенья после неудавшегося Апокалипсиса. Азирафаэля такой расклад вполне устраивает.       Точнее, он предпочитает так думать в тот вечер. _______________________________________________________________________ * – Главных Грехов или Смертных Грехов по разным версиям восемь или семь. Если интересны детали – гляньте в Википедии, там есть все эти списки по религиям и хронологии. ** – реальные представления об Азирафаэле и Кроули из других фанфиков разных авторов.

***

      Не замечать вдохновенных страданий Кроули сложно. Он всегда находит повод – мерзкая работа, мерзкое начальство, мерзкая погода, мерзкие людишки, – всё это отличные предлоги, чтобы прийти к ангелу в гости и там, развалившись на диване (софе, лежанке, кушетке; интерьеры менялись, Кроули – нет) полудохлой медузой, – руки-ноги где попало, волосы метут по полу, – курить свои пахучие сигареты, пить вино и философствовать о Великом Непостижимом Замысле. Чистый гедонизм, воплощённый в одном хрупком теле.       Кроули – любимый актёр Азирафаэля. Эти драматические эскапады успешно заменяют походы в оперу и театр, любоваться демоном можно до бесконечности. И ангел любуется. Что тоже является в некотором роде грехом.       Когда поводы для страданий иссякают (а такое случается, пусть и довольно редко), Кроули на какое-то время пропадает, а потом возвращается с очередным узором на воспалённой коже.       Это может быть четверостишие из Шекспира, оливковая ветвь, длинное обгоревшее перо, неизвестное астрономам созвездие или, как в самый первый раз, кусок текста из Песни Песней на иврите (он спускается по левой груди куда-то под рубашку, так что неясно, на чём именно заканчивается цитата).       Азирафаэль уверен, что видел далеко не все татуировки Кроули. В конце-концов, дефилировать друг перед другом в неглиже не является для них доброй традицией. А длится это десятилетиями, начиная века с семнадцатого, если ангела не подводит память.       Мысль раздеть демона хотя бы для того, чтобы увидеть остальные рисунки почти соблазнительна.       То, что подобная мысль вообще возникла в голове Азирафаэля говорит о многом.       В вечер воскресенья поводов для страданий у Кроули, что предсказуемо, нет ни одного. Поэтому Азирафаэль подозревает, что совсем скоро демонское земное тело обзаведётся новым ритуальным узором.       И он, конечно, не ошибается. _________________________________________________________________________

***

      В этот раз экзекуции подверглось правое предплечье.       Кроули лежит на диване, расслабленно свесив руку с сигаретой, рукава его дорогущего кашемирового свитера подтянуты до локтей и Азирафаэль может рассмотреть четыре чернильно-чёрные строчки под заживляющей плёнкой.       Кроули увлечённо вещает что-то о гениальности репчатого лука, третья бутылка вина на двоих не способствует связности его речи и мыслей, а ангел никак не может понять, на каком языке написаны эти злосчастные четыре строчки на правом предплечье. Буквы выглядят как-то неправильно.       И тут до него доходит.       Они набиты в зеркальном отражении.       Слегка скосив взгляд, он наконец понимает, что именно увековечил на себе Кроули в этот раз. Открытие изрядно удивляет и озадачивает.       Строчки оказываются последним пророчеством Агнессы Оглашенной.* Тем, которое уберегло их обоих от крайне болезненной смерти в святой воде и адском пламени.       Азирафаэль откидывается на спинку кресла, покачивает в руке бокал, но не пьет. Вместо этого он погружается в раздумья.       Кроули, как и любой другой демон, целиком и полностью состоит из грехов и адского пламени. По статусу положено.       Одной только похоти в нём процентов шестьдесят. Остальные сорок в неизвестных пропорциях распределяются дальше по списку.       Драматизм, показушничество, неуемную любовь к сигаретам, алкоголю и систематическому превышению скорости тоже можно причислить к грехам.       Но глупость в этот перечень точно не входит. Кроули не дурак и никогда ничего не делает просто так. И если до этого Азирафаэль находил его поступкам более или менее логичное оправдание, то сейчас он просто не понимает.       Они вышли сухими из воды (или пламени, не суть) но это нельзя назвать приятным моментом или хотя бы тем, что хочется запомнить по той или иной причине. ________________________________________________________________________ * – Агнесса Оглашенная – украинский вариант перевода имени Agness Nutter, и он нравится мне куда больше, чем "Агнесса Псих".

***

      Кроули заканчивает свою витиеватую мысль фразой "...таким образом это является основным преимуществом готической архитектуры над рыбным салатом" и выжидающе смотрит на Азирафаэля поверх слегка сползших очков.       – Прости дорогой, я, кажется, совершенно упустил суть, – покаянно говорит Азирафаэль, отставляя бокал. Чернильный узор под матовой плёнкой притягивает его взгляд как магнитом. – Не мог бы ты повторить, пожалуйста.       – Ангел, ты издеваешьс-ся? – стонет Кроули, затягиваясь и выпуская дым к потолку. Там уже скопилось какое-то количество перламутрово-серых завитушек. Они беспорядочно двигаются, складываясь то в десяток глаз, то в какие-то демонические символы, но упрямо не развеиваются. – Я даже имя с-с-своё сейчас не вс-спомню.       – Возможно, пора трезветь? Боюсь, я не способен продолжать с тобой разумный диалог в таком состоянии.       Демон кривится.       – Да к чёрту эти разм… диалоги, короче. Мне и так хорошо.       Он сползает ещё немного, теперь на пол свешивается ровно половина Кроули – одна рука и одна нога. Рыжая голова покоится под самым краем набивной подушки с турецкой вышивкой лазурью и золотом. Сочетание цветов настолько же чудовищно, насколько и гармонично.       – Послушай, дорогой мой, – осторожно начинает Азирафаэль, понимая, что как для такого смелого вопроса алкоголя в нём маловато. Но слова вертятся на кончике языка, и это невыносимо. – Возможно, мой интерес слегка неуместен, но я никак не пойму, почему ты выбрал именно эту цитату?       – Ммм? – над тёмными очками сверкает один ауреолиновый*, подёрнутый поволокой глаз, губы снова смыкаются на фильтре сигареты, и ангел, в миллион восемьсот шестьдесят пятый раз, заносит это зрелище в список самых чувственных в своей жизни.       Список этот, спустя шесть тысяч лет существования бок о бок с демоном-искусителем, можно трижды обмотать вокруг земного шара.       – Я о твоей новой татуировке, – кивает на его руку Азирафаэль. – Это ведь последнее пророчество Агнессы. Почему ты выбрал его?       Кроули издаёт забавный фыркающий звук, будто из воздушного шарика выпускают воздух. Он всегда так делает, когда считает, что ангел слишком зануда или задаёт слишком глупые вопросы. С кончика сигареты падают на ковёр хлопья пепла.       – Мы выжили, ангел. Разве этого недос-с-статочно?       Азирафаэль кивает, хотя этого недостаточно.       Он поднимается из кресла, подходит к дивану и садится рядом на пол, поджимая под себя ноги. Кроули следит за ним расфокусированным взглядом правого глаза. Левому закрывает обзор угол опасно наклонившейся над рыжей головой диванной подушки с потёртыми райскими птицами.       Азирафаэль аккуратно берёт демона за руку, чувствуя исходящий от плёнки жар. Кроули от прикосновения легко вздрагивает. Больно ему или он просто не ожидал – непонятно.       – Это, должно быть, довольно неприятно. Почему ты не воспользуешься демоническим чудом, чтобы ускорить процесс? – спрашивает ангел самым спокойным и умиротворяющим голосом, на который сейчас способен. Он рассматривает чёрные линии под плёнкой, скопившиеся кое-где капли крови и сукровицы, и ощущает странное желание коснуться воспалённой кожи губами. Почувствовать.       – Это с-совершенно не с-с-спортивно, – заявляет Кроули, почти не путаясь в буквах, и переводит взгляд на шевелящееся дымовое месиво под потолком. – Если бы я хотел просто полюбоваться картинками на с-своей руке, я бы налепил на неё переводных татуировок. Дёшево и с-с-сердито.       – Но ты ведь этого не делаешь? – Азирафаэль очень осторожно цепляет ногтем край плёнки и тянет вверх. В этот раз искушение непреодолимо, и он не собирается ему противиться.       – Не делаю, – соглашается демон, щелчком пальцев отправляя окурок в неизвестность, и тут же выхватывая из воздуха следующую тлеющую сигарету. Правда, на этот раз левой рукой. – Ос-с-ставь, пожалуйста. Её нельзя снимать четыре дня. Я не в вос-с-сторге от идеи идти бить вс-сё по новой.       – Почему? – ангел останавливается на мгновение, впиваясь взглядом в лицо напротив.       Если бы Кроули был чуть менее пьян и чуть более наблюдателен, этот взгляд его бы насторожил. Но Кроули очень пьян и потому совсем не наблюдателен. И ничего не замечает.       Ангельские пальцы снова медленно тянут плёнку вверх.**       – Почему что? – раздражённо переспрашивает Кроули. – Я же попросил, перес-с-стань, – между его губ на миг показывается узкий раздвоенный язык.       – Успокойся, будь добр, – тихо отвечает Азирафаэль, стараясь не делать резких движений, чтобы не причинить Кроули боль. Он не уверен, получается ли – выглядит, что это, по крайней мере, очень больно.       Без плёнки вспухшие чёрные буквы ещё больше походят на древнее заклинание, горячие, словно свежая рана. Демон замирает, нервно выдыхая густой, пахнущий вишней и горящей древесиной дым. Но руку, как ни странно, отнять не пытается. Просто молчит.       Уходит время. Много времени. Сыпятся где-то в клепсидру пески Намиб, Негев и Атакамы, высыпаются до последней песчинки.       Азирафаэль сминает пальцами прозрачный прямоугольник и чудом отправляет его в неведомые дали. Думать получается плохо, потому он просто надеется, что эти неведомые дали окажутся мусорным контейнером, а не рабочим столом Вельзевул, например.       – И зачем ты это с-с-сделал? – лениво интересуется Кроули, поворачивая к нему голову. Кончик языка, нервно мелькающий в уголке губ, выдает его волнение. – Любопытс-с-ство – с-с-смертный грех, Азирафаэль.       – И ты им немало гордишься, дорогой, – мягко улыбается ангел. Любопытство всегда было одним из лучших искушений Кроули. Азирафаэль старается не поддаваться ему слишком часто. – Ты объяснишь мне?       Кроули скашивает на него взгляд и вопросительно изгибает бровь.       – Почему именно этот текст? И почему именно в таком виде? – он проводит пальцем совсем рядом с татуировкой, ощущая жар. На контрасте с вечно холодными руками Кроули воспалённая кожа кажется пылающей – лава и адское пламя.       Это завораживает.       Демон страдальчески стонет, накрывая лицо свободной рукой. Пепел сыпется Азирафаэлю на колени.       – Ангел, во имя всего сущего, ну как можно быть таким?..       – Глупым? Нудным? Любопытным?– ещё одно скользящее мягкое прикосновение пальцев вдоль чёрных строчек.       – С-слепым, Азирафаэль, – губы выдыхают очередную порцию дымных завитушек, принимающих размытые очертания фигуры с четырьмя крыльями***. – Я был тобой. Ты был мной. Этого тебе дос-с-статочно?       Азирафаэль смотрит на медленно расползающийся дымный силуэт, пытаясь понять.       – Впервые за грёбанные шес-с-сть тысяч лет мы были близ-с-ски… Как никогда раньше, – добавляет Кроули совсем тихо.       Над его головой снова складывается из струек дыма фигура с четырьмя крыльями, потом плавно меняет форму, превращаясь в змею. Ангел сильнее сжимает пальцами худое смуглое запястье.       Кусочки огромной головоломки щёлкают, вставая на свои места.       Песнь Песней, Шекспир, перо, оливковая ветвь, четыре чернильно-чёрные строчки в зеркальном отражении.       Он склоняется к руке Кроули, касаясь губами букв. Мажет языком, сначала осторожно, потом широко, слизывая кровь и горчащий пигмент. У татуировки металлический привкус боли, адского пламени и сандалового дерева. Привкус кожи Кроули, горячей и влажной.       Длинные пальцы вздрагивают, на затылок ложится холодная ладонь.       – Ангел, – голос Кроули хриплый и низкий, кипрская умбра* змеиной радужки стремительно затапливает белок. – Что ты творишь?       – Замолчи, Кроули, – шепчет он, следующим прикосновением языка вышибая из затянутой в чёрный кашемир груди тихий первый стон.       Песнь Песней. Шекспир. Перо. Оливковая ветвь.       Четыре чернильно-чёрные строчки с металлическим привкусом божественной благодати. ___________________________________________________________________________ * – ауреолин и кипрская умбра – жёлтые пигменты. ** – отрывать плёнку от зажившей татуировки спустя положенные четыре дня – больно; отрывать плёнку от свежей незажившей татуировки – пиздецки больно, буквально как лейкопластырь, налепленный клейкой стороной прямо на свежую рану, потому не пытайтесь повторить это дома, и если вдруг столкнётесь с необходимостью отдирать плёнку от татуировки – слушайте внимательное своего мастера/мастерицу; Кроули демон, у него понятие "больно" несколько отличное от человеческого. *** – путём сложных и запутанных логических вычислений я пришел к выводу, что Азирафаэль – херувим, а не просто рядовой ангел. В истинном облике у херувимов по четыре крыла. На самом деле вся эта история, к какому классу ангелов относится Азирафаэль и почему, настолько непростая, что про неё можно написать отдельный текст.

***

      У Кроули губы такие же горячие, как открытая рана на руке. У него юркий гибкий язык и ненасытный рот.       И если Азирафаэль всё правильно понял, то этот грех он готов ему простить безоговорочно.       – Я хочу видеть тебя, – выдыхает ангел между поцелуями, сжимает коленями узкие бёдра, тянет наверх свитер, обнажая покрытую рисунками кожу.       Кроули шипит, когда мягкая ткань касается правого предплечья и Азирафаэль снова проводит по чёрным буквам языком. Его благодать жжёт огненным мечом, воздух пахнет раскалённым металлом и ладаном. Но буквы впечатались намертво и боль отступает.       Он стаскивает свитер и бросает куда-то за диван. Касается кончиками пальцев знакомых слов на иврите. Они начинаются над сердцем. Их много, намного больше, чем он видел.       Он ошибался.       Теперь он прав.       – От благовония мастей твоих имя твое - как разлитое миро*, – шепчет Азирафаэль, ведёт пальцем по строчкам, сбегающим вниз. В них нет привычного порядка, они создают новый порядок.       И порядок этот не заканчивается под рёбрами.       – Как лента алая губы твои, и уста твои любезны, – читает Азирафаэль. Его уста горячие и непослушные, и открывшаяся тайна жжёт их.       – Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее, – порядок не заканчивается на косых мышцах, продолжаясь как развёрнутый свиток. Кроули стонет где-то у него над головой и не разобрать, чего в этом стоне больше – сладострастия или отчаяния.       – Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь, – голос срывается на последней округлой букве, чёрной, будто выжженной на коже.       Сквозь дрожащие на ресницах слёзы можно разобрать ещё две строчки, уже на английском. Ангел читает их одними губами:       – Пусть возведут собор из наших тел, губы его коснутся моей шеи, и будут уста его небесной сферой, и поцелуи его падут на меня, как звезды.**       Ох, Кроули.       Он не произносит этого. Не может. В груди тугим комком сворачивается горечь, светлая и благодатная, толкается в горло глупыми фразами.       Мой дорогой.       В этом вся скорбь мира. Вся слепота одного конкретного ангела.       Азирафаэль склоняется к лицу демона.       Глаза, давно не скрытые тёмными очками, блестят из-под век тонкими золотыми полосками, на высоких острых скулах горит румянец, губы искусаны. Кроули словно вышагнул к нему из пламени, такой же обжигающий.       Ангел обнимает его, губами прижимаясь к шее, и начинает шептать по памяти:       – Явился он как полный месяц в ночь радости, и члены нежны его, и строен и гибок стан***, – во рту горько и солоно, руки Кроули, тонкие и жилистые, обвивают его плечи, пальцы впиваются до боли. Наверняка останутся следы.       – И алость уст розовых напомнит о яхонте. Смотри, берегись же змей волос его вьющихся! – Благостная горечь стекает на язык, с него – на кожу, на старый, слегка расплывшийся и синеватый контур крошечного пылающего меча за левым ухом.       – И стрелы очей пускает он из-под ресниц, и бьёт безошибочно, хоть издали бьёт он… ох, Кроули… _______________________________________________________________________ * – цитаты из Песни Песней, порядок произвольный во имя нужного эффекта. Разумеется, Азирафаэль зачитывает не весь текст, вытатуированный на груди Кроули, иначе фик был бы длиннее раза в два. ** – Ричард Сайкен, "Все твои имена", перевод split-like-rio. *** – "Тысяча и одна ночь", ночь пятьсот десятая, "Рассказ о Хасибе и Царице змей", "она" везде заменено на "он" во имя того же.

***

      Они лежат на неудобном продавленном диване, сплетясь конечностями, кожа к коже, божественное пламя к адскому. Воздух, густой и жаркий, наполнен табачным дымом, неясными образами, отзвуками древних времён. Азирафаэлю кажется, будто его опустошили до дна и наполнили чем-то новым по самые края, и оно из него выплёскивается.       Он не может сдержать слёз, сдержать шёпота на старых, мёртвых языках, которые знают только он и Кроули. Понять которые может только Кроули.       И Кроули понимает. Его пальцы перебирают золотистые волосы, губы шепчут над ухом ответы, которых Азирафаэль никогда не ждал.       Песнь Песней.       Любовь.       Шекспир.       Соглашение.       Оливковая ветвь.*       Дом.       Четыре строчки пророчества.       Близость.       Пылающий меч.       Азирафаэль.       Демон находит ангельские губы, мокрые, солёные и обжигающие. Прикасается к ним своими губами с пронзительной нежностью, спрятанной глубоко на дне его самого       – Ты лучшее, что есть в моей жизни, керув**, – Кроули перекладывает эти слова со своего языка Азирафаэлю в рот, как зёрна граната. – Всю мою жизнь. Азирафаэль – свет очей моих, свет жизни моей.

***

      Азирафаэль соблазнён многими смертными грехами – любопытства, чревоугодия, гордыни, лени. Он слишком много времени провёл на Земле, он признаёт это.       Кроули и вовсе целиком состоит из грехов. Многие он придумал сам, чем очень гордится.       Но если спросить ангела, он точно назовёт главным грехом Кроули, единственным неземным грехом, себя самого – херувима Азирафаэля. __________________________________________________________________________ * – во время великого Потопа Ной выпускал из Ковчега голубя, чтобы тот долетел до суши, как только она покажется над водой. Когда голубь вернулся с оливковой ветвью в клюве, это стало знаком того, что Потоп закончился. ** – на иврите "херувимы" звучит как "крувим" или "керубим", единичное число "херувим", соотвественно, будет звучать как "керув" или "крув".