Промежность

Лезть в чужие дела — привычка очевидно вредная и накладная, поэтому таковой привычки у Тима не имелось от слова совсем. Однако иногда чужие дела чудесным образом лезли в него сами и любые попытки с этим бороться оказывались безуспешны. Главное, вопросов не задавать, и всё будет нормально. Себе, кстати, тоже не стоило их задавать. *** Джон, как всегда, попрощался и ушёл спать тогда, когда не спят даже младенцы. Расстроенная девица, последний час пытавшаяся повиснуть у него на шее, внимательно выслушала гогот оставшихся насчёт того, что он слишком примерный для того контингента, с которым работает и общается, и громко фыркнула. И сказала, обращаясь отчего-то к Тиму (возможно, потому, что он молчал), что у них глаза растут на заднице, и их версия никакой критики не выдерживает. Оглашать оную критику, впрочем, не пожелала, просто удалилась. Тим задал себе вопрос — почему Джон на самом деле уходит так рано, и всегда один? Даже имеющие постоянных подружек парни святыми не являлись, у Джона таковой подружки и вовсе не было, женское внимание он принимал с удовольствием, но уходил так, как будто… сбегал? «Это не моё дело». В следующий раз, когда это случилось, Тим совершенно случайно взглянул на его лицо. Захотелось вызвать медиков и психотерапевта в придачу, а заодно проводить это недоразумение до… куда там оно всё время убегало? Дабы по пути в это самое «куда» он ничего с собой не сделал. Ещё на какой-то раз Тим так и поступил. Держась на приличном расстоянии и стараясь себя не выдать. Потом встряхнул головой, сгоняя наваждение, и собрался было уйти, но вместо этого обернулся на странный звук. Вопросов прибавилось. Ответы были за дверью и, кажется, стонали. «Я в это не полезу… А если он реально с собой что-нибудь сделает? Никто же в жизни ничего не заметит». Привычка считать себя лучше других тоже ничего хорошего не обещает, но сила этой самой привычки у Тима переходила все разумные границы, и неразумные тоже, и вообще он состоит из этой привычки больше, чем на половину. Поэтому он полез. Конечно, только поэтому. На стук в дверь Джон отреагировал не особенно адекватно, пожелав неизвестному визитёру провалиться ко всем чертям. — Открой, это я, Тим. — Да хоть Папа Римский, — огрызнулись из-за двери. — Какого хуя тебе от меня надо? Возвращайся к остальным или к себе иди. Исчезни, а? Просто, блядь, исчезни. «Ишь ты, какой независимый». — Если я куда и уйду, то только вызывать тебе врача. Ещё мне не хватало, чтобы кто-то мне мешал работать суицидальными настроениями или попытками. — Скольд, ты ебанулся совсем? — голос из возмущённо-плачущего превратился в недоумевающий. — Не собирался я себя убивать. И не пытался. В голову не приходило. — Тогда открой. За дверью послышалось шуршание. — Открыл, доволен? — Джон таращился на него взглядом обиженного ребёнка, глаза были опухшие и с красными прожилками. — Неплохо для начала, — ответствовал Скольд, ловко вдвигаясь в комнату мимо Джона, и закрывая за собой дверь. — И раз уж я пришёл… Он уселся на гостиничный диван, и выжидательно посмотрел на охуевшего Джона. — Что? Что ты от меня услышать хочешь? — Хочу знать, что происходит, и где стелить соломку. — Тебя это не касается, — Джон отвернулся. — Это никого не касается. И вообще, с чего ты взял, что что-то происходит? — Когда к кому бы то ни было липнут хорошенькие девушки, никто не сбегает с лицом человека, только что узнавшего о смерти всех своих родных, включая хомячка, и пожизненной блокировке своих счетов вдобавок. Тем более, никто не сбегает рыдать. — Ничего я не рыдал! — И морда у тебя просто так опухла, ага. — Это… — Не моё дело. — И ты… --- Я не уйду. — Блядь, — Джон махнул на него рукой. — Сиди сколько влезет, я сам уйду. Скольд мотнул головой, шустро поймал вознамерившегося действительно уйти Джона, и прижал его к стене. Результат у действия оказался неожиданный: Джон принялся смеяться, кажется, нисколько не в истерике, вполне искренне. — Тим… Если ты меня не отпустишь, то свои ответы ты получишь, но они тебе ужасно не понравятся, честное слово, и после этого мне придётся тебя убить. — Ты по мужикам, что ли? — озарило Скольда, но руки он убирать не спешил. — Ага, мииилый, — издевательски пропел Джон. — И ты мне нрааавишься! — Тьфу на тебя… Поумнее что не мог придумать? — Вообще говоря, если уж тебе так надо лезть в мою личную жизнь, это вполне так тянет на правду… — вздохнул Джон уже вполне серьёзно. — Ну, ты в моём вкусе, по крайней мере. — Но это сильно не вся правда, потому что это никого бы даже не удивило. — Сообразительный, — похвалил Джон, вновь издеваясь. — Тогда что? Джон вздохнул, прикрыл глаза, и почти шёпотом поинтересовался: — А я в твоём вкусе? Скольду стало жарко. Потому что спросили его серьёзнее некуда. И, ладно, он об этом не особенно задумывался, потому что считал это невыполнимым, но если так… Ладно. — Видимо да, иначе что я ещё тут делаю? — Задаёшь неуместные вопросы, ответы на которые ты знать не хочешь. Но если реально нравлюсь, я скажу. Тим разжал руки. — Нравишься. Джон вздрогнул, понимая что сам завёл их, ну, беседу, в такое русло. Он хотел услышать такой ответ, но что теперь с этим ответом делать — непонятно, хотя если так… — Я четыре года ни с кем не спал. После одного… несчастного случая. И я очень сомневаюсь, что когда-нибудь ещё буду. Ну, то есть, я могу тебе отсосать, если хочешь, сколько угодно, но… Блядь, проще… Дай руку. Скольд протянул ему ладонь, и Джон, зажмурившись, приложил её к своей промежности. «Ух ты…» Потом Джон понял, что его целуют. И не понял почему, по его мнению, Тим убежать должен был в ужасе, хотя, может быть, просто не сообразил — но отказываться Джон не стал, потому что целовали его тоже не так чтобы часто. — Ты не понял? Я… — Я не понял только то, как ты умудряешься хотеть, — уточнил Тим. — Суть твоего несчастного случая я вполне уловил, если ты об этом. Счастливого, блядь, случая. Тиму жутко хотелось потрогать не через ткань. — Умудряюсь, — печально вздохнул Джон. — Кажется, даже не сильно меньше, чем раньше. Тиму хотелось его раздеть. Рассмотреть, потрогать, что-угодно-ещё-сделать. — В чём проблема тогда? — В том, что это никто не захочет? — Но я же хочу. — Не обнадёживай, — Джон грустно улыбнулся и провёл пальцами по своим губам. — Я изуродовал себя, притом совершенно зря, вот моя тайна. И я не собираюсь себя убивать по этому поводу, успокойся. Мне… Мне жаль, что я тебе нравлюсь, я… — Себя..? Ты… ты это сам сделал? — голос Тима прозвучал с неприкрытым восхищением. — А? Чёрт… — Джон развёл руками. — Зачем, если считаешь это недостатком? — Когда хочешь выебать даже хомячков, это слишком мешает жить. Ладно, теперь я всё равно не хочу выебать разве что хомячков, но не могу абсолютно никого. — Но тебя-то можно… Блядь, прости… — Тим… — Джон задумчиво на него посмотрел, глаза подозрительно заблестели. — Тим, если ты этого делать не собираешься, то не говори такие вещи. Правда больно. И если ты мне сейчас начнёшь говорить, что в мире есть любители даже на такое, я тебя просто гитарной струной удушу. — Одного такого любителя ты видишь прямо сейчас, и нет… Нет, я не ебанутый, я… Я не знаю, что там ещё есть в мире, я знаю, что я здесь стою, что ты классно целуешься, и что я этого хочу… Это нихуя не благотворительность и не жалость. До Джона наконец доходит, что Скольд говорит абсолютно искренне. Абсолютно. Он знает, и он хочет. — Бери, — Джон облокотился на стену, изобразив собой что-то вроде распятия. Маленькая жертвенная игрушка, всё равно до конца не верящая, и не понимающая мотивов, но согласная пострадать, если есть хоть какой-то шанс… Он не шевелится ещё пару минут, просто наслаждаясь прикосновениями раздевающего его Скольда, не доверяя им, готовясь в любой момент услышать торопливые, скомканные извинения и щелчок закрывающейся двери, но этого всё никак не происходит. В момент, когда Скольд стаскивает с него джинсы с нижним бельём, Джон крепко зажмуривается и прикусывает губу, не представляя, как ему дальше жить с тем, что обязано случиться после. Он отлично знает, как именно это выглядит, и кроме него это знают только врачи, спасшие его жизнь — а теперь ещё Тим Скольд, ну, если он смотрит, конечно. Потом Джон чувствует влагу. На щеках, и там, где только отверстие уретры и пара шрамов. Тим касается его языком и губами, и это приятно, но… абсолютно невозможно. Он открывает глаза, боясь смотреть вниз, но всё равно смотрит, — Я… Я больно не сделаю? — восхищённым шёпотом интересуется Скольд, а Джон хихикает с неожиданным облегчением и мотает головой. — Не сделаешь. Это… чувствительно. Приятно, — он выговаривает, и немедленно чувствует ужас, ледяные когти в собственном загривке, ощущение, что он не имеет права говорить, что ему там вообще приятно. Что он имеет право чувствовать только бесконечную благодарность и признательность. Это настоящая причина того, почему он даже не попытался предложить свое тело кому-нибудь. Он прекрасно знает, в действительности, что есть достаточное количество извращенцев на что угодно, и на такое тоже, но вот ощущать себя бесправным животным, с одинаковой радостью принимающим что угодно — не в его вкусе, и не в его характере. Он привык предлагать сделать ему приятно — и ничего другого. Впрочем, Скольд вёл себя так, как будто Джон не то что не урод, а вообще священный грааль, идеальное ангельское создание. В прошлом, с ним так всегда и обращались, даже, может быть, в несколько меньшей степени, что вызывало совершенно определённый эмоциональный отклик… Борьба между уверенностью в собственном сиянии и в собственном ничтожестве длится не слишком долго — Джон к собственному удивлению выбирает сиять, и сгребает Тима за волосы. — Языком хорошо получалось, я оценил. — Джон улыбается, и Тим улыбается тоже, и с плеч у него падает парочка увесистых камней. — Могу продолжить. — Продолжишь, но позже, ладно? Я не трахался четыре года, и я хочу прервать это прямо сейчас — и ты, кажется, взялся мне в этом помогать. Ещё я не хочу это делать стоя, так что пошли в кровать. И да, я не трахаюсь с… одетыми людьми. «Королева», — думает Скольд, и губы тянутся в стороны сами собой. — «Как всегда». — Мне самому раздеться, или ты хочешь? — уточняет Тим, вполне согласный выполнять указания возрождённой из пепла венценосной особы. — Ммм… Самому, — чуть задумавшись. — Быстрее получится. Тим встаёт с пола, ловит квадратную челюсть Джона в ладони, и заглядывая в глаза проникновенно спрашивает: — Куда ты, блядь, так торопишься? Думаешь, на меня затмение нашло и я передумаю? Джон мотает головой. Тим думает, что в этой голове водятся чудовища, питающиеся самооценкой. Хотя самооценки Джона хватит ещё на сотню лет вперёд, некоторый ущерб она всё же понесла. И Тим начинает рассказывать. Не переставая трогать Джона за всё подряд, вызывая довольное урчание и удивлённые взгляды, он рассказывает ему всё относящееся к вопросу, и не относящееся тоже. Про фантазии насчёт таких вещей, про мысли сделать это с самим собой, про то, что Джон в принципе охуенный, и он хотел бы его любого, но ему никто не предлагал, и он очень сомневался, что предлагать самому является хорошей идеей. И затыкается на полуслове, осознав, что Джон давно не слушает. Джон ёбаный кинестетик, который слишком долго почти не давал себя касаться, и сам ни к кому не прикасался. У него просто пропал любимый способ восприятия внешней реальности, он остался внутри, достаточно уязвлённым и дезориентированным, достаточно голодным, чтобы начать есть самого себя. Тим прикинул, насколько его идеи выполнимы. Вес Джона, физическая форма самого Скольда, расстояние до кровати. Решил, что тут недалеко, запихнул охуевшую расслабившуюся тушку себе на плечо, после чего успешно донёс и сгрузил её на отчего-то зелёные гостиничные простыни. Тушка тут же начала возиться, в поисках чего-то под подушкой, по результату выудила массажное масло и пояснила: — Пахнет приятно, и греет ещё, мне больше чем смазка нравится. — Расскажешь, что ты с этим делаешь? — Скольд освобождался от одежды, ни на секунду не прекращая разглядывать идеальное с его точки зрения тело. — Не так много вариантов… Могу показать. — Покажи, — согласился Скольд. Джон облизнулся, открутил крышку, не жалея налил на ладонь масла и раздвинул ноги. — У меня обычно игрушки есть, целая куча разных, но я их с собой не таскаю. Рассеянный. Не хочу никого случайно шокировать… Больше, чем это нужно. — От тебя такого и ожидают, никто даже не удивится. — Ну… о… — пальцы Джона постепенно скользили внутрь его собственного тела. — Такого никто не ожидает. И удивился бы даже… ммм… ты. — Что там у тебя такое? — полностью разоблачившийся Скольд уселся рядом, силясь представить вещь, которая бы его удивила по-настоящему. Выходило плохо. — Диаметр твоего… з.запястья… — голос и дыхание сбивались, глаза наполнялись мутью, Джон ёрзал, пытаясь достать пальцами поглубже, и формулировать был способен слабо. Скольд его понял. — О… Ты меня вообще заметишь? — Вооот… — Джон хихикнул и дёрнулся, видимо, куда-то всё-таки дотянувшись. — Замечу, на самом деле. Пальцы же замечаю. Просто… Мало всегда. Я только… --…хотел, чтобы было достаточно, — закончил за него Тим. — Ты понимаешь… «Дай мне больше». Надпись, светящаяся в мутных глазах, на всех языках мира разом. Скольд забрал флакон с маслом. Расфокусированный взгляд следил за его движениями с интересом и… облегчением? С удовольствием. — Ты меня… реально… хочешь, — это не вопрос, не удивление, только нормальная для прежнего Джона реакция, реакция человека, который уверен в собственной привлекательности. — Слишком сильно, — покаялся Тим, размазывая масло по члену. — Извини сразу, если долго не смогу. — Повторим, не… страшно, — слова вылетели легко, в голову не пришло тревожных мыслей о том, захочет ли Тим повторять. Он захочет. Его, Джона, не хотеть нельзя. По определению. Тим похлопал себя по бедру, предлагая Джону сесть сверху, и Джон принял приглашение, улыбаясь как юная оторва. Принял так, что у Тима расширились глаза. Обычно люди куда осторожнее с собственными частями тела, тем более с нежными частями тела. Джон просто насадился на его член одним резким движением, разве что чуть придержав его пальцами, дабы не промахнуться. Внутри, впрочем, было вполне тесно. Очень даже тесно. Восхитительно. Джон двигался сам, невыносимо медленно, улыбаясь с закушенной губой, вжимая ладони Тиму в грудь, и чувствительно дёргая колечко в соске. Магическое существо, идеальное. Тим, словно в трансе, дотянулся пальцами до розового отверстия его уретры, рассеянно погладил подушечкой большого пальца, испуганно отдёрнулся. Джон бесцеремонно вернул его руку назад. — Делай так. Ещё. Мне нравится. «Теперь приказы? Что ж… да, моя королева». Тим фыркнул, и вернулся к своему занятию ещё на полминуты. Больше просто не выдержал, издал фырчащий звук, пару раз вздрогнул всем телом, и крепко обнял Джона, уронив его на себя. Какое-то время было абсолютно тихо. Потом в пустой голове Тима возник вопрос, который он задал практически Джону в ухо. — А ты… ты можешь кончить? — Это не обязательно. Но если тебе так уж надо… Вроде того. Могу. Но это долго. Сильно долго. И опять же не обязательно. — А я не тороплюсь… Джон продемонстрировал идеальные белые зубы. Ночь обещала быть долгой… *** — Миранда, радость моя, ты не хочешь оказаться в моей постели, уж поверь мне, — Джон отхлебнул коктейль, подмигнул сидящему за спиной девушки Тиму и обезоруживающе улыбнулся. — Это почему? — кокетливо уточнила девушка, имеющая совершенно другое мнение. — Я маньяк, и люблю только оральный секс. Причём не в свою сторону. Девушка по имени Джейн расхохоталась. — Ты не маньяк, ты подарок судьбы. — Ну, если ты действительно так считаешь… Когда они уходили, Джон обернулся. Тим показал ему большой палец. Восхищение с его лица больше не уходило.