Virshi

Animal ДжаZ, O.Torvald — Чувства

      — Что ты тут царапаешь?       Я не хотел отвлекаться от своего занятия, даже когда надо мной нависла Кей Ти, Эмбер или Мими — дьявол разбери всех этих богатеньких девочек, особенно после двух моих дорожек. Одинаковые, как шоколадные батончики «Нестле». Но эта провонявшая дорогим парфюмом и не менее дорогими коктейлями девка не отходила от меня, поэтому всё-таки пришлось поднять голову.       — Посмотри сама, — скалю зубы, когда самому не до смеха, но тело уже не слушается, лицо — тем более.       Кэти Бирман — это точно была она? — нагнулась над моим шезлонгом только тогда, когда я со вздохом убрал отцовский ножик в карман. Неужели так боялась, что я ненароком её прирежу?       — Почерк у тебя отвратный, — плаксиво пожаловалась она, почти проорала мне в ухо так, что я поморщился, но не отвёл взгляда от её груди. Больше, конечно же, чем у Котку, меньше, чем у Ксандры. Но лучше, потому что настоящая.       — Напряги мозги, Кей Ти, — пропел я. — Я в тебя верю, крошка!       Её не парило, что я, пацан младше её, позволял себе словечки типа «крошка» или «детка». Кокаин стал моим трамплином. Кей Ти наклонилась ещё ближе и, близоруко прищурившись так, что у меня засосало под ложечкой, всё же сумела разобрать буквы, которые я вырезал на ручке шезлонга.       — Поттер? — казалось, я нехило её удивил. — Кто она такая? В нашей школе нет таких!       Обиделась, что ли, что не её имя? Я закатил глаза и снова вперился в провокационно выпирающую грудь. Кэти была не против, она вообще этого уже не понимала.       — Не она. Он, — меня дёрнуло, но я быстро взял себя в руки. — Я люблю читать. «Гарри Поттер», ну, знаешь, Мальчик-который-выжил?       — Это скучно, — без обиняков сказала Кей Ти и с трудом сфокусировалась на мне. Пришлось пересечься взглядом с её слишком яркими, почти слепящими глазами. — Тебя отымеют за испорченный шезлонг в MGM.       — Ой, никто и не заметит, если ты не будешь так орать, kroshka.       Она засмеялась — испугала меня, ей-богу, — и, наконец, свалила… точнее, свалилась в бассейн в объятия Джессики, такой же обдолбанной и такой же никакой. Я был сухим: один запах этой воды нагонял на меня воспоминания, от которых хотелось лезть на стенку и выть так, как…       Я перевёл взгляд на свои кривые буквы, сложившиеся в слово, которое я не смог произнести вслух. Меня накрывало, но не ярким кайфом (единственный его мазок пришёлся на подсвеченные глаза Кей Ти), а тем, о чём я совсем не хотел думать. Но я развалился на шезлонге, прикрыл глаза, пытался концентрироваться на пустоте в желудке, а в итоге слышал       свой голос.       — Поттер, эй, Поттер, вставай, пошли в дом, а?       А ты лежишь на дороге, и рука у тебя будто килограммов сто весит, не меньше.       — Оставь меня, я хочу сдохнуть.       Ты плюёшься в меня этими словами, будто ядом. Я всё ещё дёргаю тебя за руку, но не могу поднять и молюсь, чтобы на этой сраной богом забытой улице не появилась какая-нибудь задрипанная машина.       Ojcze nasz, który jesteś w niebie…*       Я не могу ни на миллиметр оторвать твоё тщедушное тельце от ещё тёплого асфальта, но мне так страшно, что я могу тебя потерять, так страшно, что я не бросаю попыток поднять тебя и без конца умоляю хоть немного помочь мне.       — Тео, Тео, вставай, пожалуйста…       Ты мотаешь головой: очки съехали, футболка — позавчера она была твоей, вчера — моей — поднялась, оголяя вздутый живот с синяком под ребром. Это я тебя так?       — Не бери в голову, просто брось меня, Борис, брось.       Ишь чё удумал. Да я скорее…       И тут меня накрывает так, что я начинаю петь. Вот умею я, конечно, спасти ситуацию. Всё ещё не отпускаю твою руку, горланю песню, которую любил петь Серёжа. Или Макс. Я не помню, чей голос пел эту песню прежде, потому что теперь я слышу только свой собственный: срывающийся от страха, но громкий до одури, будто мне нечего терять, как было когда-то:       — Yа bilsya lbom o dno nebes,       I v dyry chyornye padal,       I byl rodnym mne tyomnyj les       I zapovednye gady.       I ya brodil sredi ognya,       Ruki szhimaya do hrusta.       I vsyo, chto bylo u menya…       Я остановился, чтобы перевести дыхание и глотнуть пива со вкусом мочи (я что, всё время держал бутылку в руках?)       И тут увидел, что ты смотришь на меня. Ты не помнишь, как ты умеешь смотреть. Я же, блять, буду сдыхать и видеть твои глаза.       — Ты закончил?       Спросил так деловито, будто мы обсуждали «Доктора Ноу» во время просмотра. А, ты же и это тоже не помнишь, алкаш несчастный. Вот кому бы следовало носить фамилию Павликовский, а не мне. Мой папаша бы тобой гордился.       — Nekulturny, — усмехаюсь, — кто же такое спрашивает во время выступления? Я взял паузу…       Я пел, силясь вспомнить хоть что-то из дня, когда слышал эту песню в последний раз, но страх за тебя и твои вялые влажные пальцы в моей руке сводили с ума. Мне-то было что вспомнить и о «Докторе Ноу», и твоих глазах, и о твоих пальцах, и даже твоё «Ты закончил?» уже было отпечатано в моей памяти навсегда вместе с твоей несвежей простынёй и Попчиком, храпевшим на спине.       — Vot tebe chuvstva…       V nih i prichina lyubogo iskusstva.       My raneny grust'yu,       No gde-to na dne nashih glaz       Yа vizhu nadezhdu, mezhdu…       Nami granicy, stranicy, vershiny i katakomby.       Vremya lyubit', ne vremya razbrasyvat' bomby.       Эхо от моего голоса стихло, и следом я услышал твой вопрос:       — О чём эта песня?       Меня так умилило твоё любопытство, что я начал переводить тут же, абсолютно без задней мысли, и даже поржал на слове bombs, которое мой грёбаный язык произнёс совсем как boobs… Вот только ты тут же весь сжался и стал чуть ли не меньше спичечного коробка, тоньше, чем свет, продиравшийся в мою детскую из коридора, когда мать ещё была жива… ты завыл так, как при мне никогда не выл Попчик — в его характере было почти свирепо гаркнуть или истерично защищать нас от неведомых врагов, — но ты бился лбом не о дно небес, а об этот мерзкий асфальт и завывал, скулил — издавал такие звуки, что мне стало невыносимо. Я хотел — клянусь — разбить бутылку с этим отвратным пивом и вскрыть себе вены, но понимал, что очень тебя подставлю. Что ты будешь делать с моей кровищей? Как объяснишь и как переживёшь это всё? Я-то помню, что ты мне го…       Бутылка — всё же вдребезги, и пиво на тёплой земле воняет не лучше, чем Кей Ти. Ложусь рядом и обнимаю тебя, дрожащего и скулящего пёселя… пёсика… щеночка… да как же там она тебя звала. Вот, оказывается, я тоже что-то могу забыть.       — Прости, прости…       — Лучше бы я умер с ней…       — Это песня совсем не о том, не о том, она о войне, Поттер, всего лишь о войне…       Успокаивал ли кто-то кого-то тем, что песня была «всего лишь о войне»? Я тебя — да, в моих, только моих воспоминаниях, потому что ты не хочешь делить их со мной.       — Поттер… я бы так хотел забрать это у тебя, но могу только разделить.       И в тысячный раз прошу у тебя прощения, а ты всё плачешь в асфальт и не слышишь моего голоса. А что я? Держу руку на твоём голом животе, и твоя дрожь становится моей, а волосы (suka, хоть бы один из нас подстригся) лезут в рот, когда я снова начинаю петь. Я больше не ору, хвастаясь неведомо откуда взявшимся объёмом прокуренных лёгких, я пою тихо. Может, так тебе пела твоя несчастная matka. Ты про это ничего не рассказывал.       — Так тихо біля океану,       Та ніби постріли зірки.       Через роки не перестану       Триматись міцно за руки,       На них були смертельні рани,       Я обміняв їх на вірші.       Війни картина бездоганна…**       Ну, это точно пел Серёжа. Хвала тебе, если ты жив, царство небесное, если подох.       Ты тут же задышал чуть спокойнее — украинский действовал на тебя лучше, чем экстази, это уж точно. Лучше, чем моё объятие. Как же я тебя ненавижу, ще…       Ще-ну-ля.       Ну, точно. Улыбаюсь. Это так про тебя.       — Что это за слово? — зубы у тебя стучат, а я всё молюсь, чтобы нас не переехала машина.       — Какое, Поттер?       — Ви… vіrshі?       — Это «стихи», да… стихи, — с тобой я вечно начинал сомневаться в том, что знаю наверняка. Почему? Я явно знал украинский лучше, чем ты. Но ещё отчётливее я понимал, чего мне хотелось в тот самый момент. В первую очередь… чтобы ты успокоился, конечно.       — Звучит так, будто… ну не знаю… снег в России?       Смеюсь тебе в ухо, дураку такому:       — Снег в России это не virshi… это pizdec.       Хотя, если так подумать… первый снег, точнее, не первый, а какой-нибудь типа третий, четвёртый, крупными хлопьями падающий на землю, ослепляюще-белый, который почему-то обязательно хочется ловить на язык, ведь ты ещё ребёнок и не догадываешься, что скоро, по сути, очень скоро будешь ловить на язык только водку, сигаретный дым и кислотные марки и тосковать о снеге… где-то в глубине души по-настоящему тосковать. За один снежный день с тобой я продал бы всё солнце Вегаса и отдал бы все деньги, которые мне светили в ближайшее время.       Ты перестал дрожать у меня под рукой и улыбнулся. О, я так отчётливо это понял, что почти заржал от облегчения, сдержался из последних сил.       Спугнуть тебя легче, чем стащить твою птичку, ну правда.       — Ты ёбаный поэт, Борис, ты знал?       В той песне был ещё один куплет, который я так и не спел, потому что ты закряхтел и попросил меня (грубовато, если честно) поднять тебя, ведь ты внезапно вспомнил о Попчике, который ждал нас дома. И мы всё-таки поднялись с этого треклятого асфальта, не дождавшись одинокой смерти в темноте Пустынного тупика, потащились к тебе (к нам) домой, и я покормил ошалевшего от радости Попчика, пока ты снова блевал в ванной.       (Если бы ты спросил меня, всё ли я спел, я бы сказал, что там был ещё один куплет, но ты ничего не спросил, поэтому я переключился на спортивный канал, так любимый твоим отцом.)       I byli vse smertel'ny rany,       Ih ya razmenival na stih.       On o tebe byl, kak ni stranno…       Если бы я реально был поэтом, я писал бы стихи о Теодоре Поттере-Декере, но я всего лишь алкаш на шезлонге около бассейна MGM Grand. Снова одинокий, и это не исправят ни (только мои) воспоминания, ни кокс, ни Эмбер, дефилировавшая мимо меня… или это была не Эмбер?       Наудачу я всё-таки окликнул её и не ошибся. Блондинистая девка бросила на меня бесчувственный взгляд, с трудом сфокусировалась, но таки улыбнулась. Я осклабился, хотя ясно понимал, что всё моё очарование утонуло в водке ещё до полудня.       — Солнце, ты не одолжишь мне телефон?       Она закатила глаза и чуть не грохнулась, потому что нехрен напяливать такие каблучищи, когда ты к вечеру собираешься быть не главной красавицей Вегаса, а vgavno.       Ненавижу солнце.       — Не утопи только, — протянула Эмбер, лупая глазищами, на которых уже не осталось туши.       Я бегло поблагодарил её и сказал, что не плаваю, тоном, каким обычно девчонки в фильмах объявляют о том, что не танцуют. Вертел, вертел телефон в руке, грыз ногти, вводил номер Поттера и думал, что ему написать:       Как ты там?       Добрался ли ты до старого педика?       Попчик в порядке?       Я скучаю?       Yа lyublyu tebya?       Прости меня, Поттер?       Я не заметил, как отправил то, что отправил: «Прикинь я где? У бассейна @MGM grand!!!!!!»       Утопиться тебе в этом сраном бассейне и никогда не всплывать, Борис Павликовский.       — У тебя глаза слезятся, ты в курсе?       Я повернулся вправо. Эмбер разлеглась в соседнем шезлонге и изучала меня, пожалуй, слишком настойчиво. Надо признать: выглядела она чуточку лучше, чем Кэтрин. Ну, или я был так благодарен ей за то, что она одолжила мне телефон. Я дёрнул плечами:       — Устал, наверное.       — Ну так шёл бы спать домой, малыш.       Вся симпатия к ней испарилась, как по щелчку пальцев, вместе с жаром внизу живота. И моим первым — не поттеровским — чувством в тот день была какая-то шакалья радость, что эта сука Эмбер не видела разницы между слезящимися и плачущими глазами.