Слишком плохо, чтобы быть правдой

Я приду к тебе с бутылкой водки, И мы оба просто нахуяримся в сопли. Я не хочу слышать твой голос. Рядом с тобой так одиноко. Я засосу тебя, как сраного девятиклассника, И ты не поднимешь трубку, Когда любимая захочет узнать, когда ты будешь дома. Не сегодня, не сегодня.

Как же хочется Сенечку Попова любить. Как же хочется, пихая в него член, чувствовать хоть что-то кроме простого желания выебать. Он ведь смотрит так доверчиво, жмётся и тянется к губам, в движении облизывая свои собственные. Пересохли. Ему надо. Ему очень надо. Теплоты какой-то, объятий, прикосновений ласковых, и чтобы жмякнули в интимном местечке совершенно по-особенному, выдохнув в рот сладкое и уместное «моё». И когда языком по губам — то, чтобы не водка дурманила, а вкус любимого человека с ума сводил, и дышать без него не хотелось. Впиваешься и чувствуешь — хорошо. Вот это вот всё — хорошо: и руками по заднице, и ладонью под футболку, и тёплое дыхание в шею. Сенька дышит ровно, Сенька дышит в одно конкретное место и ртом своим оставляет мокрый след. Он красивый такой. Удобный. На коленях компактно сидит и ждёт — своё, заслуженное: поцелуй и хоть одно ласковое словечко, брошенное в пьяном бреду. Антош. Антошка. Ведь сам-то он говорит. Удобный. Когда ни придёшь — открыто, а он в дверях стоит и тапки протягивает, потому что: «извини, у меня не прибрано», а сам до этого как минимум час халупу свою вылизывал. Только вот сидят они в темноте. Сидят и нажираются в сопли. Шастун смотреть на него не хочет, у него от отвращения ебало передёргивает — хуй знает к кому. Хотя себя-то он в целом любит, даже если выискивает внутри какое-то говно. Ну с кем не бывает, правда? Что ж теперь пиздюли себе прописывать? Кто в этом мире сейчас без гнильцы? У Антона водка на языке горчит. У Антона в голове сотни обидных слов вертятся, но с губ не слетают. Не сейчас. Не сегодня.

Если бы ты знал, как мне на тебя похуй, Ты бы никогда не мечтал меня встретить.

Антон наливает ещё стопку и опрокидывает её себе в рот. Внутри тепло быстро прокатывается и хочется закурить, но тут и без дыма реальность плывёт и ускользает. Как же хочется Сенечку Попова любить — такого хорошего, правильного, искреннего до пизды в своих «хочу». Хочу к тебе. Хочу с тобой. Хочу вместе. — Я брошу её ради тебя. Ты только скажи. Хочешь? Только вот не хочет. Нахуя ему это? Чтобы что? Драть его, пока коленки не начнёт саднить от ворса облезлого постсоветского ковра? Ютиться в одной комнатке в коммуналке, решая, кому сегодня посуду мыть? Сраться за последний общий гигабайт интернета? Ему и так не плохо: с греющей желудок водкой и запасным презервативом в кармане, а то мало ли что. — Дай-ка сюда. У Сеньки глаза ярко-ярко горят, когда Тоха за край футболку берёт и тянет вверх. Снимает её и откидывает куда-то на пол. Ему обнять себя хочется, потому что по комнате гуляет прохладный осенний ветерок, но он ждёт этого от Антона. Ждёт. А Шаст только смотрит и к горлышку бутылки присасывается. Красивый. Очень. В фигуре своей не идеальный: он вроде бы длинный такой и тощий, что кажется, его любой палкой переломить без труда можно, но пузико тоже имеется — Шастун любит проводить по нему языком. Шастун на колени ставить любит. Шастун до сраных звёздочек перед глазами любит его драть. Шастун ебаться на грязном полу любит, пока колкий ворс всю жопу не расхуячит на раз-два. Но Шастун его самого не любит — страшненького по утрам, бойкого в койке, смешливого и дурашливого днём, умного и знающего всё-всё-всё, тёплого и ручного. Смотрит — и ничего: в груди не ёкает, сердце от предвкушения не сжимается, хуй как лежал в трусах, так и лежит — не смирно, а отбой. У него кожа мягкая, и пахнет вкусно — то ли мылом, то ли кремом каким фруктовым. Антон когда глаза прикрывает и носом по шее ведёт, ему сдохнуть от этого хочется — от удовольствия мурчать и биться башкой об стену. Не его это. Не его. Телефон громко вибрирует и дёргается на столе. Уши от этой мерзости режет, вышвырнуть бы его в окно, но эта штуковина денег стоит огромных. На экране фотка: девчушка милая-милая и вместо имени смайлик-сердечко. Ищет Сеньку. К себе позвать хочет. Домой. Только вот не придёт он. Не придёт, пока член в зад не получит. — Ответишь? А Сенька, как болванчик, головой отрицательно дёргает и к телефону тянется, вырубая звук. И, подумав, переворачивает мобилу экраном вниз. Шастуну смешно. Ему действительно смешно, так смешно, что аж плохо. Грустно всё это и напоминает какой-то сюр. Отскок от нормальной реальности. — Она хорошая, Алёнка твоя. — Хорошая. Только я её не люблю. — И чё ебёшь тогда? — А ты почему? — Нравится. — Ну вот и мне — нравится. Его на ноги поставить — раз плюнуть, но Сенька этого пугается, у него глаза нервно бегают, но когда Антон вынимает из своих штанов ремень, он выдыхает — не уйдёт. С ним останется — обласкает, обнежит хотя бы чуть-чуть. Он заслуживает хотя бы этого. Заслуживает почувствовать себя с ним. Вместе. — Только не на полу, ладно? Царапается. И больно потом. Очень. Сенька садится на стол и ноги призывно раздвигает, знает ведь, что в кровать Антон не пойдёт — для него это что-то личное, пунктик у него такой. Он захмелел совсем, раскраснелся и потерял всякий стыд, но в темноте не видно. В темноте вообще ничего не видно. Например, того, что мужика собирается ебать мужик — может их даже Бог простит, кто знает. Антон между его ног встаёт и к своей ширинке сразу тянется. — Поцелуй меня. А потом делай, что хочешь, Тош. Поцелуй меня. Просто поцелуй меня. Поцелуй, Тош. Как Иру тогда целовал, помнишь, у клуба? Я хоть раз прочувствовать это хочу и нахуй сразу сдохнуть. Сенька боится. Сенька жмурится. Но Сенька всё равно тянется к нему. А Антон бы тоже хотел сдохнуть. На пешеходном переходе. Тогда. Вместо неё. И поцелуй этот — он, как замороженная клубника, вроде ягода всё та же, но вкус теперь — полное дерьмо. И возможности старое вернуть нет. Нихуя у них нет. Но Сенечке нравится, Сенечка в рот ему протяжно стонет, когда Антон его волосы на затылке сгребает и пропихивает в него язык. А рука свободная копчик оглаживает, лезет под резинку домашних штанов и к ложбинке между ягодиц тянется. Он избыток смазки чувствует и почти уверен, что два пальца свободно войдут. Растягивал себя значит. И он старается целовать, как её тогда целовал, прижимался и на ушко шептал всякие глупости. Только вот не вертится на языке ничего, а сказать всё-таки что-то надо. — Хочешь, я нежным буду? Ты же заслуживаешь, ты… — Чего я заслуживаю? Трахни меня уже. Так, чтобы я нахуй все это забыл. И Антон сдергивает с него штаны вместе с трусами, Антон заставляет его ноги сильнее раздвинуть и удобнее умоститься на столешнице, кусая собственный кулак, когда член входит резко и до упора. Антон его ебёт. — Я же люблю тебя, суку такую, люблю. И ненавижу. Ты всю жизнь мне разъебал, сволочь. И жопу тоже, кстати разъебал.

Я приду к тебе с бутылкой водки, И мы оба просто нахуяримся в сопли. Я знаю, тебе очень больно. Ты будешь рад мне, как ребенок. Я тоже думал, что кто-нибудь придёт, Чтобы спасти меня опять от дракона, Но ты нашел бы меня мёртвым. Прости меня за этот холод.

Как же хочется Сенечку Попова любить. Как же хочется ебать его и чувствовать хоть что-то.