Надеюсь, в твоих снах найдётся место для меня

Несколько секунд Джерард молча пялился на Рэя. Что, черт побери, значит «не главный показатель»? Он всю свою гребаную жизнь считал сны тем, что определяет человеческое счастье, а теперь заявляется какой-то Рэй и говорит ему, что это не главное? — Что ты имеешь в виду? — напряженно спросил он. Было тяжело признаться в этом даже самому себе, но на секунду, на мучительную секунду он… почувствовал надежду. Она вспыхнула горячей искрой между легкими, и оглушающее осознание настигло его в следующий миг: он никогда не переставал надеяться. Господи, в глубине души он всё ещё ждал, что его жизнь изменится с чудесным появлением соулмейта. Какой слабак. — Я имею в виду, — с обреченным вздохом начал Рэй, — что сны — это подсказка. Тебе показывают человека, с которым тебе будет лучше всего. Но опираться ты должен на свои чувства, и именно они должны руководить твоими действиями, а не только то, что вы друг другу приснились. Тебя никто не заставляет тут же кидаться ему на шею и клясться в вечной любви. — Однако все остальные так и делают, — сухо заметил Джерард. Рэй усмехнулся. — По-моему, Джерард, ты не все остальные. Прости уж. Джерард вздохнул и заерзал на стуле, пытаясь найти удобное положение. — Ну давай, расскажи мне, как ты всё это видишь. Джерард очень надеялся, что слова «всё это» Рэй расшифрует правильно. Тот грустно посмотрел на недоеденную пасту. — Разговоры во время еды вредны для пищеварения, между прочим, — заметил он, но всё же продолжил: — Знаешь, я не Фрэнк, это он у нас по части ораторского мастерства. Но я тебе вот что скажу: предположим, у тебя есть две гитары, ну, старая и новая. Старая уже разваливается, и на сцену с ней не выйдешь, и по размеру она тебе не очень. Но она, например, принадлежала ещё твоему дедушке, семейная реликвия и бла бла. И есть новая гитара. Звук у неё получше, и выглядит красивее, и в руках держать удобнее. И вот приходит к тебе, скажем, Джеймс Хэтфилд и говорит: «Музыку лучше писать на новой гитаре, потому что старая никуда не годится». Ну, говорит, значит, и уходит, он же Джеймс Хэтфилд, чего ему с тобой возиться. И вот тут уже, знаешь ли, за тобой выбор, на какой гитаре тебе играть. Просто я тебе скажу, что к мнению Джеймса Хэтфилда можно и прислушаться. Джерард мрачно взглянул на Рэя. — И он ещё говорит, что не мастер по ораторскому искусству. Рэй рассмеялся. — Я очень старался формулировать. И эти, как их… Метафоры, вот. Джерард вздохнул, скрещивая руки на груди. — А Джеймс Хэтфилд ничего случайно не сказал по поводу того, что со старой гитарой делать? Или он прикажет её выбросить? Рэй важно посмотрел на Уэя. — Джеймс Хэтфилд считает, что нужно перестать мучить гитару и отдать её тому, у кого она и должна быть. Тому же самому дедушке, которому она принадлежала. — Дедушка будет очень рад, — саркастично заметил Джерард, и Рэй утвердительно кивнул головой: — Очень. Повисло молчание. Рэй наконец доедал свою пасту, а Джерард молча смотрел на него, пытаясь обдумывать его слова. Он уже дико устал думать, если честно. Было бы здорово однажды перестать так много думать и начать наконец просто делать то, что взбредет в голову. Следующая его мысль была о том, что и Линдси, и Фрэнк именно об этом ему и твердили. Проблема была лишь в том, что он правда не знал, что такого может взбрести в его голову, что такого ему делать. Потому что… Потому что лужа. Вот почему. Он сидел с Рэем до самого конца большой перемены, распивая с ним чай за компанию и лениво разговаривая об учебе. *** В итоге он настоял на том, чтобы встретиться с Линдси вечером среды. После всей этой истории в столовой они не виделись. Джерарду казалось, что девушка избегала его: она ни слова не отправила ему вечером во вторник (а он подумал, что, наверное, стоит оставить её наедине с собой), не написала привычное «доброе утро» в среду, не предложила пересечься на большой перемене и — он был уверен — не позвонила бы вечером, если бы он сам не сделал шаг к ней навстречу. Обычно она не любила оставаться одна, когда ей было плохо, он всегда был с ней рядом в такие моменты, и то, что она молчала сейчас, было плохим знаком. Он понятия не имел, о чём они будут разговаривать и к чему придут. За последние несколько недель у Джерарда было чересчур много напряженных разговоров и, если честно, почти все из них только больше его запутывали. А ещё после вчерашнего он ничего не писал Фрэнку. Солнце село. Облепившие небо облака окрасились в оттенки синего и фиолетового. Они с Линдси договорились встретиться в небольшом сквере неподалеку от колледжа. Девушка чуть опоздала, и Джерард почему-то вспомнил, как сам когда-то, кажется, давным-давно, намеренно опаздывал на их первый полноценный, но в итоге провалившийся разговор с Фрэнком в кофейне. Тогда он воспринимал Фрэнка как назойливого комара, от которого хотелось поскорее избавиться, а сейчас вроде… Как друга? Приятеля? Он считает тебя родственной душой, Джи, черт побери. Подойдя, Линдси не вытащила рук из карманов и не поцеловала его, как делала обычно. Она была великолепной, бесстрастной и молчаливой. Как богиня, к которой не прикоснуться. — Привет, Лин… — осторожно начал Джерард, пытаясь приобнять её, однако девушка не спешила прижиматься к нему в ответ. — Ты как? Линдси поджала губы и безэмоционально ответила: — Нормально. Джерард в отчаянии пытался придумать, что можно было сделать, чтобы хоть немного вывести её из этого состояния неприкасаемой снежной королевы. Черт, они встречались два с половиной года, а он так на сто процентов и не понял, что говорить ей, когда она такая. Глубоко вздохнув, он кивнул на одну из пустующих скамеек: — Присядем? Она едва заметно кивнула и первая направилась вперед. Джерард, чуть ли не силой сдвинувшись с места, отправился за ней. Но он не смог заставить себя сесть. Просто стоял напротив Линдси, как и она, держа руки в карманах и… Он так и не научился говорить с людьми нормально. — Линдси, пожалуйста, скажи мне, что ты чувствуешь. Девушка ответила ему взглядом, приковавшим его к земле. — Скажи мне, что ты чувствуешь. Он беспомощно посмотрел на неё в ответ, и она едва ли не горько усмехнулась. — Иногда ты такая размазня, Джерард. Он едва ли не открыл рот, не ожидая таких слов. А девушка, кажется, решила высказать ему всё. — У тебя нет никакого контроля, ты плывешь по течению, постоянно ждешь чего-то, что свалится тебе на голову и изменит твою жизнь. И даже когда это появляется, ты всё равно думаешь, что решать будут за тебя. Джерард, не я должна говорить тебе, что делать, и не Фрэнк. Пойми уже наконец, что тебе нужно. Кто тебе нужен. Потому что я, если честно, устала жить в этом бедламе. Она так похожа на Фрэнка. Этой уверенностью, правдой. Мучительно долгие секунды он не знал, что ей ответить. Потому что она права — он ничего о себе не знает. Не знает самого важного. — Ты нужна мне, — еле-еле выдавил он из себя спустя какое-то время. Линдси вскинула бровь. — Как твоя девушка? Снова долгое, долгое, чертовски долгое молчание. Тебе бы поучиться у них двоих быть честным, Джерард. — Как человек, — наконец-то, тихо и почти отчаянно. Линдси посмотрела прямо ему в глаза, едва ли не в душу. Её взгляд будто бы пронзил его насквозь, через слои кожи и внутренние органы, добираясь до той самой черной дыры у него в груди. — Значит, мы расстаёмся. Это был не вопрос. — Линдси, не… — Прекрати, — её голос был резким. — Фрэнк прав, я удерживаю всех. Если бы не я, ты бы уже давно был с ним. Обоим было бы лучше. — Линдси… — И он прав, я не делаю тебя счастливым. Потому что я не твоя родственная душа. — У меня нет родственной души. Он понятия не имел, зачем, зачем снова говорил это, зачем упирался, зачем твердил одно и то же, как маленький ребенок, не способный увидеть ничего другого, кроме своей глупой детской проблемы, которая ему самому кажется космически важной. — Мне очень жаль, если ты не хочешь поверить в то, что она у тебя есть. Уэй сердито вздохнул, на секунду подняв голову к темному вечернему небу и пытаясь взять себя в руки. — У тебя она тоже есть, и что-то я не вижу, чтобы тебе было особо хорошо из-за этого. — Да черт побери, Джерард! — Линдси вскочила на ноги, поравнявшись с ним. — Это мои проблемы! У тебя своих хватает, решай их! Когда ты уже поймешь, что нельзя откладывать эту несчастную жизнь на потом? Мы были с тобой вместе, и ты представить себе не можешь, как я тебе благодарна за эти два с половиной года. Ты мой лучший друг, и я была бы очень рада, если бы ты им остался и не бросал меня с этим дерьмом в одиночку, потому что ты просто не представляешь, как мне хреново, Джерард. Но этот твой Фрэнк прав, я держу вас обоих. Думаешь, я не вижу, как он на тебя смотрит? И то, что он говорил о тебе, о том, что хочет тебе счастья — думаешь, я этого не слышала? Он может дать тебе гораздо больше, чем я, потому что проснись уже, Джерард, он твоя родственная душа. И ты знаешь это, ты чувствуешь это, потому что иначе ты не общался бы с ним. Он говорил, что вы много раз пытались поговорить нормально. Думаешь, ты давал бы ему шансы, если бы он был просто каким-то парнем? Родственные души — это не только про сны, Джерард, это ещё и чувства, это та пресловутая гребаная связь, о которой все говорят. И ты чувствуешь её. Ты отрицаешь её, но чувствуешь. Так что, пожалуйста, не заставляй меня чувствовать себя сволочью, которая стоит у вас на пути и мешает тебе быть счастливым. Иди уже к нему наконец. Она замолчала, и гнетущая тишина повисла между ними. Джерард не знал, что на это ответить. Но в голове у него был всего один вопрос, который горчил на языке, когда был задан: — К чему это самопожертвование? Она усмехнулась. — К тому, что ты настолько безвольный сейчас, что сам так ничего и не сделаешь. И к тому, что я люблю тебя. Это признание повисло между ними, и никогда ещё эти три слова не звучали так отчаянно. Они встретились взглядами. Джерарду казалось, что Линдси буквально горит изнутри, отталкивая его от себя, оставаясь одна со своими проблемами, но делая это с безысходной уверенностью и не принимая других вариантов, только чтобы он был счастлив. Было бы здорово, если бы все они перестали идти на жертвы ради его гребаного счастья. Потому что он не будет счастлив в таком случае. Он больше не мог стоять. Развернувшись, он едва ли не упал на скамейку, запрокидывая голову назад и упираясь взглядом в темно-синее небо. Линдси смотрела на него какое-то время, а потом, будто бы растеряв весь свой запал, села рядом, тоже глядя вверх. — Джи, пожалуйста, не заставляй меня пожалеть об этом. Он не взглянул на неё. — Ты всё равно не смог бы остаться со мной навсегда, — она будто бы уговаривала его. — Даже если бы не было ни Джеймса, ни Фрэнка. — Почему? — по-прежнему не поворачивая головы, смотря лишь на небо. — Потому что всё, что мы делали, было удобной привычкой. Я правда люблю тебя, Джи, но это не та любовь, из-за которой люди живут вместе, ты же понимаешь. Конечно, он понимает. — Помнишь первый курс? Почему мы решили быть вместе? Просто чтобы не было так одиноко, не ради чего-то великого. Фрэнк так однажды сказал. «Не ради чего-то великого, а чтобы почувствовать процесс». Забавно, насколько эта фраза подходила к их истории с Линдси. — Намекаешь на то, что теперь мы не одиноки? И что, ты будешь общаться с этим Джеймсом? — почти ревниво произнес он. Линдси рвано вздохнула. — Нет. Точно не сейчас. Я не готова. — Вот и я тоже, — он наконец-то повернул к ней голову, и теперь они смотрели друг другу в глаза. — Я не могу бросаться Фрэнку на шею с поцелуями. Мне даже думать об этом дико. Девушка пожала плечами и грустно улыбнулась. — Потому что ты всё ещё отталкиваешь его в глубине души. Как и я Джеймса. У меня есть на то причины, а ты просто цепляешься за свои бестолковые убеждения. С ними привычнее. Я понимаю тебя, Джи. Он не знал, что на это ответить. Он просто не хотел её терять. Наверное, это было нормально. Потому что когда расстаешься с чем-то, кажется, что это было самым главным, самым нужным, пытаешься «долюбить» это на прощание. Какое-то время они сидели в тишине. Где-то там, где заканчивался сквер и начиналась дорога, ездили машины, стояли у переходов люди, ожидая зеленый сигнал светофора. А они с Линдси давным-давно застряли в своем желтом. — Мы ведь будем общаться, да? — спросил Джерард наконец, выпрямляясь и поворачиваясь к девушке. Та слабо улыбнулась. — Конечно, будем, идиот. Он ничего не мог поделать. Протянул к ней руки, и она тут же прильнула к нему, устраиваясь в его объятиях. Он прикоснулся губами к её волосам. *** Он открыл глаза следующим утром, точно зная, что ещё слишком рано. Комната была погружена в предрассветный сумрак. Из незанавешенного окна на него безразлично глядело небо грязно-синего цвета, будто кто-то смешал с водой темные акварельные краски, а потом выплеснул эту воду на холодное небо, и она тут же замерзла на нем тонким ледяным слоем. Он не хотел больше спать. Который час? Во сколько случаются рассветы в начале октября? Фрэнк бы наверняка ответил точно. Но дело даже не в нём, а… Линдси. Они расстались с Линдси. Поэтому он проснулся так рано. Он слишком много думал об этом, не смог отдохнуть даже ночью. Они расстались с Линдси. При мысли об этом ему казалось, будто тонкая металлическая сеть сжимается на его теле, а он хочет дышать, он отчаянно пытается вдохнуть, и воздух как будто кислит от запаха металла. Его оставили. Ради его собственного счастья, ради общего блага. Его оставили. Он один со своими мыслями, он один с лабиринтом в голове, и самое страшное — он свободен. Он волен делать всё. Не ходить теперь в кафе по четвергам, не согласовывать ни с кем свои планы, никому ни в чем не отчитываться. И ещё отныне он не может прикрываться Линдси. Он теперь свободен. Он может выбирать кого угодно. Того, кто очень этого хочет. Фрэнка. И если Фрэнк об этом узнает, он будет ждать Джерарда ещё сильнее и надеяться на него вдвое больше. И Джерард понятия не имеет, что ему делать, когда это произойдет. У него закончились все оправдания. Грудную клетку сдавливало от неудобной ночной позы, ему было мало кислорода. С тихим стоном он перевернулся на спину, расправляя плечи и снова закрывая глаза. Он один. Теперь он должен сам принимать решения. «Иногда ты такая размазня, Джерард». Она так сказала. Она права. Вот только теперь он точно не знает, какие решения ему принимать. Потому что теперь — удушающее главное — он свободен. *** И эта свобода породила панику. Он осознал это, только когда отправил срочное смс с просьбой не удивляться и обещанием, что это закончится через несколько дней. Когда он ехал в автобусе, сжимая в руках безвыходно смятый билет, он понял, что буквально всё — обстоятельства, Линдси, Рэй, случайные собеседники вроде Марка, бог, который давно бросил его, — всё подталкивает его к Фрэнку. А он так панически к нему не готов. Он чувствовал фальшь, наигранность. И огромное, просто колоссальное давление. «Ты его родственная душа, но ты не хочешь это признать». «Поверь своим чувствам, и всё будет хорошо». «Я вижу, как он на тебя смотрит». «Ты просто погряз в своих мыслях». «Он возвышенно страдает, и всё это из-за тебя». «Ты неблагодарная сволочь». «Ты должен быть с ним». «Ты должен быть счастлив». Он, черт побери, не может быть счастлив. Ему надо остаться в тишине. Они все правы только в одном — он запутался. Он уже давно не знает, кто он. И ему совершенно точно надо навести порядок в своём захламленном сознании, иначе он просто сойдет с ума от всего этого. Он сбегает — возможно, он тряпка. Но он едет туда, где всё началось. Может, это к лучшему. Почти сразу же после трели звонка мама распахнула дверь и бросилась ему на шею. Он скованно улыбнулся и неловко приобнял её, чувствуя себя немного странно здесь, на пороге их старого дома в Нью-Джерси. Вечерняя улица была погружена в прохладную успокаивающую тишину.