Минус третья

Юнги терпеть не мог приходить в этот дом, но некоторые правила, что они установили между собой, нарушать было нельзя. Однако это никак не мешает каждую пятницу крючить лицо от мысли, что следующие два дня придется строить из себя приличного человека, ибо давайте честно — никто из них не был приличным и уж тем более человеком. Сложно быть таковым, когда тебе не одна сотня лет, а за плечами десятки разрушенных городов машут белыми флагами. Сложно, да, но приходится — хотя бы два дня в неделю, когда они негласно собираются в огромном загородном доме, который Юнги уже даже не помнит, кому принадлежит изначально. Может, Намджуну, ибо тот там и жил, в отличие от других, что каждое утро понедельника разъезжались по своим квартирам. Ну и, может, Тэхена, который компанию Намджуна любил, ибо тот был единственным, кто никогда не капал на мозги. Юнги берет такси, просит остановиться пораньше и медленно идет по нужному направлению, растягивая мгновения перед встречей с остальными. Джин как-то смеялся, спрашивая, какого черта он все еще без машины, ибо «у меня аж целых три, люблю тачки», а Юнги, признаться, и ответить было на это нечего, кроме того, что ему банально не нужно это. Хочешь куда-то доехать — вызови такси, или позвони тому же Джину, в конце концов. Не царское это дело еще и баранку крутить. Он нажимает на звонок перед воротами, поднимая свое перекошенное от наклеенной улыбки лицо к камере. Раздается гудок, и ворота открываются. Юнги оглядывается, считая машины: Намджуна и Тэхена в гараже, Джин уже здесь, Чимин наверняка приехал с ним, а насчет Хосока не понятно — он как и Юнги клал на машины, отдавая предпочтение такси и поездкам на чужих тачках. Машины Чонгука нет. Юнги ядовито усмехается. Как обычно решил приехать последним под звуки фанфар. Так даже лучше — может, Юнги успеет закинуться вискарем под завязку и утопать спать, ибо все эти семейные посиделки будто лишь созданы для того, чтобы его бесить. — Второй с конца, — с ходу говорит Тэхен, открывая дверь, — удивил бы хоть раз. — Только после придурка, что с конца первый, — огрызается Юнги. — Как поживает твоя кошечка? Еще не сожрала с досады твое лицо ночью? — Как видишь, мое лицо на месте, — он устало скидывает кеды и идет в сторону гостиной. Намджун находится на своем привычном месте — сидит на огромном кожаном кресле, вытянув ноги на журнальный столик. В чужих руках Юнги замечает бокал с маргаритой, которую наверняка сделал не он. И точно — с кухни выруливает Хосок с точно таким же бокалом и салютирует им Юнги. — Тебе налить? — Ты делаешь отвратительные коктейли, — Юнги садится на диван, откидывая голову назад. И это чистая правда — Хосок всегда добавлял столько алкоголя, что больше ничего, кроме спирта, в его коктейлях не чувствовалось. Конечно, каждый знал, с чем это связано, но предпочитали молчать — все, кроме Юнги, который считал, что если уж пить столько алкоголя, то пить надо как предписано, а не намешивать его в десять слоев в пошлых девчачьих бокалах. Читайте — чистый виски. Можно даже безо льда. — Ну, что у нас по планам? Накидаться паршивыми коктейлями Хосока за просмотром третьесортного артхаусного кино про то, как кого-то расчленяют? — Юнги принимает из рук Тэхена бутылку виски, явно приготовленную лично для него. Понимает, что ему лениво искать стакан. Вот так всегда — не стоило садиться рядом с Намджуном в самом начале вечера. — Я слишком стар для этого дерьма, — кривится Чимин, — давайте лучше комедию посмотрим. Или боевик. — Тебе скоро и то, и другое будет в живую, — неразборчиво отвечает ему Джин, занятый расставлением стопок на журнальном столике. Шлепает Намджуна по ногам, чтобы убрал, но тот не реагирует. Юнги делает вид, что не расслышал. Внимательно разглядывает этикетку на бутылке виски, хотя ничего интересного на ней нет, конечно же. И понимает вдруг, что начинает злиться — злость перекрывает даже внезапно навалившуюся усталость. Вообще все перекрывает на несколько кратких мгновений, прежде чем Юнги, крепко сцепив зубы, не выдыхает шумно, резко открывая бутылку. Чонгук здесь. Он просто знает. А ведь так надеялся покинуть этот праздник смерти до его прихода. Все это, честно говоря, такая паршивая шутка от матушки природы. Или не от нее — кто их там создал. Юнги не знает. Или не помнит. Но это не так важно уже — куда важнее то, что у этого мудака чудовищное чувство юмора, которое Юнги вообще не оценил. Многие люди до сих пор считают, что если ты олицетворяешь какой-то из библейских грехов, ты в прямом смысле должен быть его сильнейшей концентрацией, но на деле получается полная хуйня, ибо каждый из них мало оправдывал свое имя, кроме некоторых моментов. Зато оправдывал поведение тех, кто находился рядом, накручивая его самое слабое до пределов. И эти прорехи в твоей и без того вывернутой наизнанку душе всегда могут быть разными. Наверное, если бы Юнги не был довольно могущественным существом, который прожил десятки сотен лет, он бы не смог совладать с тем, что порой происходило внутри. Кто бы мог подумать, что даже в самих Грехах найдут себе полочку грехи. Найдут, облюбуют и будут периодически салютировать маргаритой, которая на вкус еще более поганая, чем та, что делает Хосок. — Что, как обычно без меня начали? — Чонгук показывается на пороге гостиной; Юнги боковым зрением видит, как тот стягивает с плеч массивную кожаную куртку и кидает куда-то в сторону, не утруждая себя тем, чтобы повесить на вешалку. — А мы тебя и не ждали вообще, — вырывается прежде, чем Юнги успевает подумать. — Но я все равно приперся, прости. — Как обычно под самый занавес. — Если занавесом ты называешь едва начатую бутылку виски, то мне тебя жаль. Намджун устало вздыхает, болтая в бокале остатки маргариты. Смотрит сначала на одного, затем на другого. Юнги на чужой взгляд отвечать упрямо отказывается. Жует щеку изнутри и борется с очередным всплеском злости внутри. — Чимин, помоги мне все с кухни принести, — громко просит Хосок, ибо молчание затягивается. — Почему я? Сам неси. — Я сейчас тебя понесу, если не встанешь. И так каждый раз. Вот, в чем причина. Одна единственная. Юнги знает это, но признавать отказывается, хоть и знает прекрасно — то, почему он терпеть не может их совместные встречи, каждая из которых обречена еще до того, как Юнги переступает порог. Им с Чонгуком просто мирозданием противопоказано находиться в одном помещении. Так не всегда было. Когда-то давно, когда люди еще бегали с копьями и жгли ненастоящих ведьм на костре, они были близки. Когда-то давно Чонгука самого однажды за ведьму приняли и пытали долго и увлеченно, а Юнги все на свете бросил и сам чуть на костер не угодил, когда кинулся его спасать. С тех пор редко кто из них принимает облик женщин. Старые раны, лучше не бередить, все такое. А теперь что. А теперь вот это — холодная война, о которой все в курсе, но предпочитают не вмешиваться, стоя в стороне и тяжело вздыхая, подобно Намджуну. В какой момент все пошло прахом? Тэхен встает позади Юнги и кладет ему руку на плечо, несильно сжимая. Допивает остатки в своем стакане и протягивает его вперед, чтобы долили, и Юнги почти расслабляется, наблюдая за тем, как виски покидает горлышко бутылки, наполняя стакан. Тэхен благодарно треплет его по голове и перепрыгивает через спинку дивана, устраиваясь рядом и чуть не расплескивая весь стакан по пути. — Чонгук, тебе не мешает расслабиться, нахуя ты всегда напряженный такой, — говорит он, отпивая из стакана и слизывая с запястья пару капель. — Поверь мне на слово, я умею расслабляться, — тот приподнимает бровь, — вот только не так, как ты. — Зря, — качает головой Тэхен. — Потому что ты многое теряешь, — он закидывает Юнги руку на плечо и крепко прижимает к себе, — поверь мне, я знаю. Юнги напрягается, хочет сбросить с себя чужую руку, но почему-то не делает этого, продолжая разглядывать бутылку, которую сжимал с таким остервенением, что та уже готовилась треснуть. А лучше бы треснул Тэхен — по швам весь от и до, — потому что говорить сейчас о таком ему никто не разрешал. И, конечно же, никто ничего не понял — даже Джин, который решил, что его в конец все достало. Сидит, уткнувшись в телефон, и не обращает на них внимания, положив свои вытянутые ноги поверх ног Намджуна. Зато понимает Чонгук. Юнги тычет бутылкой себе в рот и отпивает глотков десять залпом, совершенно не заботясь о том, что он не Хосок, на которого алкоголь едва ли действует. Так не всегда было. Не всегда был Чонгук, готовый порвать его на части. Не всегда был Юнги, готовый сделать это в ответ. Не всегда были они — ненавидящие друг друга настолько сильно, что любой добровольно самоликвидируется с территории, где они сталкиваются лбами. Так не всегда было, но почему-то стало — и Юнги до сих пор не знает, когда и почему. Или знает. Но. Тэхен довольно ухмыляется, когда Чонгук медленно поднимается и хватает свою куртку. Играет жвалками, схлестнувшись с ним взглядами, а после разворачивается и выходит из гостиной. Входная дверь хлопает так громко, что едва не срывается с петель. Намджун опять вздыхает — предельно утомленно. Следом за ним вздыхает и Джин, и вот уже это заставляет Юнги напрячься, ибо сейчас начнется. — Иди, — слышит он. — Куда? — осторожно уточняет Юнги. — Нахуй, — взъерошено отвечает ему Джин, — и не возвращайся, пока не вернешь его сюда. Мы здесь изначально задницу каждые выходные из-за тебя просиживаем, так что будь добр. Бравирование самым больным в чужой биографии — это обычно по части Чимина, который просто любит казаться лучше других, хоть и не признается в этом. Но что с него взять. Гордость по-разному себе выход находит. Сейчас нашла себе в ком-то другом. И этот кто-то Джин, что гордо восседает на подлокотнике кресла и смотрит на Юнги так, будто готов его заживо сожрать. — Иди, иди, — подначивает Тэхен, а Юнги готов ему бутылку в задницу вогнать. — Мы с тобой потом поговорим, — шипит он и все-таки встает. Чонгук уже заводит машину, когда Юнги неожиданно возникает перед машиной и нагло ставит бутылку на капот. Сквозь стекло он видит, что Чонгук сверлит его разъяренным взглядом, но с места не трогается — просто смотрит взглядом ястреба, готовый в любой момент кинуться вперед и растерзать. Чонгук — единственный, кто чаще остальных становится рабом своей собственной сущности. Юнги открывает дверь со стороны пассажира и забирается внутрь. Не пристегивается. Сидит только молча, уставившись перед собой, а затем отпивает из бутылки. — Чего тебе? — подает голос Чонгук. — Мне сказали не возвращаться одному, — Юнги скалится, — только если с тобой. — Значит, ты туда больше никогда не вернешься, — шины взвизгивают, и его так сильно отбрасывает на спинку сиденья, что он бы даже удивился, но нет. Просто он знает, рядом с кем сейчас находится. Чонгук едет по узеньким улицам, едва пару раз не сбив прохожих, а после выруливает на широкое авеню, вдарив по педали газа. — Давай вернемся, — максимально осторожно просит Юнги, чувствуя, как внутри пузырится едва контролируемый гнев. Волной накатывает — аж за грудиной трещит. Чонгук молча переключает передачу и сворачивает, игнорируя красный. Так сильно сжимает руль, что того и гляди вырвет с мясом. Так не всегда было. Когда-то давно Чонгук был кем угодно, но не тем, кем ему сказало быть мироздание. Когда-то давно Чонгук улыбался часто и охотно, и рядом с ним было спокойно, рядом с ним было тихо и приятно. Юнги помнит. Он помнит слишком хорошо, потому что рядом был чаще и больше остальных. Просто так вышло, что они стали друг для друга чем-то большим, чем просто коллегами, чем просто «семьей», как их компанию окрестил Джин, хотя какая там, блять, семья. Лишь группа фриков, над которыми посмеялась природа, сказав, что теперь они — сосуды всего самого ужасного, что может быть на этой планете. Так ведь правда не всегда было. Раньше они лишь молча делали то, что предписано, не углубляясь дальше того, куда показывали. Раньше они были, позволяя самому темному жрать что и кого угодно, но только не самих себя. Это слишком клише — быть прямыми олицетворениями тех, кем тебя заклеймили. Юнги клал огромный болт на свое происхождение. Чонгук клал тоже. А потом что-то пошло не по сценарию. — Да сбавь ты скорость, блять! — орет Юнги, когда машина вновь пролетает на красный. — Я понимаю, что тебе закон не писан, но кому потом опять придется расхлебываться твое дерьмо? Машина резко тормозит на перекрестке. Чонгук поворачивается к нему, смотрит своими чернющими глазами и выдает режущее по мясу: — Я тебя ненавижу. — Я знаю, — спокойно соглашается Юнги, — а теперь поворачивай назад. — Хватит с меня этих сборищ! — повышают на него голос. — Их бы не было, если бы кто-то умел себя контролировать, — выплевывает он и сразу же жалеет об этом — прямо как несколько секунд назад. Просто Юнги сразу же забывает, что это такое — держать язык за зубами, если рядом Чонгук. — Да что ты, блять, говоришь, — лелейно пропевают ему в ответ. — Контролировать? Серьезно? Ты это мне говоришь? — Да, тебе, — поворачивается Юнги, щуря глаза и едва сдерживая порыв схватить Чонгука за затылок и приложить башкой о руль, — сворачивай прямо сейчас, пока я тебе все зубы не пересчитал. Он правда не ожидает, что Чонгук возьмет и прямо сейчас резко свернет на обочину посреди чертового Каннама. Припаркуется, едва не влетев передом в чей-то красный мерседес. Юнги роняет бутылку, которую только успел закрыть, когда Чонгук поворачивается к нему и хватает за ворот рубашки, припечатывая к двери. Затылок больно ударяется о стекло. — Это правда? — Что? — То, что сказал Тэхен. — А что он сказал? Чонгук отпускает его рубашку и шустро перемещает руку выше, больно хватая подбородок. Юнги чувствует, как чужие пальцы сжимаются на его челюсти, не давая двинуть головой. И молчит. Потому что совершенно не нужно отвечать, если и так все ясно. Чонгук приближает лицо, зорко наблюдая за сменой эмоций в его глазах, а когда видит ответ, отпускает руку, предварительно со всей дури встряхнув Юнги так, что тот снова впечатывается затылком в стекло. Чонгук распахивает дверь со своей стороны и выскакивает наружу. А Юнги немного в ужасе, потому что до него внезапно доходит. И он хлопает дверью следом. Смотрит на то, как Чонгук опирается руками о крышу машины, низко склонив голову, и его всего колотит. Но не от гнева. Юнги медленно обходит машину, встает рядом. А потом заносит руку и со всей дури ударяет по чужому затылку. — Совсем охуел? — его мгновенно прижимают к машине, схватив за грудки. — Чонгук, — Юнги даже не злится от неожиданного осознания, — ты знал, что я не только зависть, но и ревность? Ты ведь знал? Его медленно отпускают, отходят на несколько шагов назад. Юнги как загипнотизированная змея наблюдает за тем, как чужие руки безвольно повисают вдоль тела. За тем, как на лице напротив не остается ни единой эмоции — лишь пустота. Зияющая чернотой пустота — и она берет свое начало в глазах Чонгука. А затем все вокруг начинают сходить с ума. Юнги в ужасе наблюдает за тем, как проходящие мимо них люди начинают бросаться друг на друга. Как люди, выстроившиеся очередью в клуб, швыряют вещи и кидаются на тех, кто стоял рядом. Крики, вопли. Гнев, ярость, злость — Юнги как сотней пуль прошивает всем этим одновременно, и это почти заставляет его согнуться пополам, но он сам себя толкает вперед, заставляя схватить Чонгука за плечи. — Прекрати! В глазах напротив пусто совсем. Черным-черно и холодно до жути, язвами вдоль артерий и пеплом на выдохе. Юнги из последних сил зарывается в волосы Чонгука на затылке и больно дергает. Только не опять. Почему это продолжает происходить, блять. — Чонгук! Тот медленно моргает, будто и правда услышав, что Юнги зовет его, и тот пользуется этим, скрутив ему руки и прижимая к себе. Не глядя, открывает дверь на заднее сиденье и затаскивает Чонгука внутрь машины следом за собой, вжимаясь грудью в его спину. Чонгук не сопротивляется — просто сидит между чужих раздвинутых ног, наполовину завалившись вбок и тяжело дыша. Юнги быстро набирает Намджуна. — Срочно приезжай, потому что я не уверен, что смогу справиться с ним один сейчас.

* * *

Утро этой субботы самое паршивое за последние сорок лет. Юнги сидит на кухне с крайне помятым видом и пьет десятую кружку кофе, потому что ему нужно слишком много кофеина, чтобы прийти в себя. Но кофеин не помогает — ему все равно хочется завалиться на кровать и проспать как минимум до возвышения новой цивилизации. Эта ему осточертела. Она паршива, как ничто. Как и этот кофе, если честно. Хосок заходит на кухню с пустым стаканом из-под вонючего нечто и устало вздыхает, ставя его на стол. Юнги хмыкает, а затем вздыхает и сам. Потому что да — Хосок хуево делал коктейли, миксуя спирт со спиртом, но если нужно было сделать нечто такое, от чего вырубало бы даже их, не-людей, равных ему не было. — Так больше не может продолжаться. — Я не понимаю, о чем ты, — делает каменное лицо Юнги. — Да мы еле сдерживаем его, — Хосок подхватывает поставленный собой же стакан и кидает его в раковину с такой силой, что тот просто крошится. Юнги закусывает губу. Чонгук даже в отключке слишком сильно влияет на всех, кто находится рядом. — Ты прекрасно помнишь, чем все закончилось в прошлый раз. Ты реально до сих пор думаешь, что мы теперь живем друг от друга в шаговой доступности чисто по приколу? Ты действительно до сих пор думаешь, что мы каждые выходные терпим общество друг друга лишь по той причине, что тащимся от этого? Ты- — Хватит, — обрывает его словесный понос Юнги, — не надо так орать, я не идиот. — Да? Не идиот? Тогда почему это все происходит? — Хосок смотрит на осколки в раковине, а затем поворачивается к нему. — Почему ты спрашиваешь это у меня, а не у Чонгука? Это не у меня проблемы с контролем гнева, — Юнги сжимает поверхность кружки. — Потому что у него бы не было проблем с этим гребаным контролем, если бы ты с самого начала перестал бросать пыль самому себе в глаза, — слова должны звучать гневно и с ненавистью на выдохе, но он слышит лишь усталость. — Мне пора, — Юнги встает. — Как обычно. Это первые выходные за последние сорок лет, которые они все проводят порознь.

* * *

Так было не всегда. Было время, когда они сидели всемером вокруг огромного костра посреди леса и развлекались тем, что читали придуманные ими самими заклинания. Жгли травы, которых уже давно нет в этом мире, пили самодельную медовуху и много смеялись. Было время, когда они применяли свои силы лишь тогда, когда того требовало их предназначение. Было время, когда им не нужно было подавлять самих себя и кого-то, кого ты мог назвать семьей. Все ушло. Растворилось в ушедших днях, но не в памяти, потому что Юнги забыть не сможет уже. Как заплетал колоски лаванды в длинные волосы Чонгука, который в то время еще был девушкой — хрупкой и невысокой. С большими зелеными глазами и лучистым взглядом. И она ненавидела свою сущность, порицая любого, кто начинал злиться из-за какой-то ерунды. Они все ненавидели то, кем являются. Но мироздание поставило точку в их биографии сразу, едва создав, и противиться смысла не было. Хотя они хотели. И пытались. Даже тогда, когда от лучистых зеленых глаз не осталось ничего. Лишь чернота и желание разрушать. От милой девушки, что отрицала грубость и носила венки из полевых цветов, остались только желание уничтожать и крушить. Губить цивилизации и стоять на их обломках, ядовито смеясь. Юнги не понимает, в какой именно момент это произошло. Все всегда знали, что они друг другу ближе, чем остальные. Все всегда знали, что в какой-то момент они начали ненавидеть друг друга больше, чем кто-либо на этой планете. А Юнги — Юнги до сих пор хранит в памяти те яркие бессонные ночи накануне летнего солнцестояния, когда Чонгук прижимался щекой к его ноге и глупо улыбался, позволяя играться со своими волосами. И Юнги позволял тоже — расплетать тугую косу своих светлых волос, чтобы сплести ее заново вместе с клевером и ветром, пропитанного запахом поля и свободы, от которой в то время хотелось задыхаться. Свободы больше нет. Нет больше клевера, полей и костра посреди леса. Нет больше их самих — хрупких и с тонкими запястьями. Тэхен говорил, что так они пытаются пойти против всей природы, но Юнги было плевать, потому что ему нравилось — быть маленьким и беззащитным рядом с таким же Чонгуком, чьи чернильные волосы путались в его руках. Это был последний раз, когда они оба принимали женское обличье. Потому что потом жители ближайшей деревни назвали Чонгука ведьмой из-за зеленых глаз и родинкой под губой и пытали так долго, что любой другой человек давно бы умер. Но они не были людьми. Они не были людьми, но были слабыми и зависимыми — друг от друга. Если один грех не может существовать без другого, они либо должны сгинуть вместе, либо научиться существовать порознь. У Чонгука было много имен: Гадриан, Демиан, Александра, Виктория, Майкл. Десятки, сотни имен. Юнги больше всего помнит лишь два: Лидия — длинные темные волосы и зеленые лучистые глаза. Родинка под губой. Мягкие касания маленьких рук. И пронзительный предсмертный крик, потому что уже нет сил сопротивляться боли, в которой тебя купают так долго, а ты уже не можешь бороться. И Чонгук — как итог всего, что пришлось пережить за тысячи лет. Холодные карие глаза и отросшая челка, что всегда эти глаза прячет. Огромная кожаная куртка и черные футболки. Сильные руки и язвительные усмешки. Юнги ненавидит Чонгука — последнее, кем она решила стать. Кажется, Лидия всегда теперь будет только им. — Куда-то собрался? — Тэхен лениво подпирает плечом косяк, когда Юнги открывает ему дверь. — Куда-то далеко и надолго, — бросает он, возвращаясь в свою комнату. — Ты же не серьезно? Юнги аккуратно складывает рубашку, кладет ее в раскрытый чемодан, приглаживает руками сверху. Всем своим существом игнорирует нахождение Тэхена в своей квартире. — Мне вообще-то на работу сейчас надо. Последний рабочий день перед отпуском, — пробует он. — Да перестань. Все мы знаем, что работа — лишь тупое прикрытие, — смеется Тэхен. — Зачем пришел? — в лоб спрашивает Юнги, когда понимает, что нет смысла ходить вокруг да около. — Поговорить, — предсказуемо отвечают ему; Тэхен с размаху плюхается на его огромную кровать и задумчиво цокает языком. — Я вот все понять не могу, когда же вы перестанете. — Что? — Юнги перестает заталкивать запасные штаны в чемодан. — Ты про кого? Тэхен так тяжело вздыхает, что он даже пугается немного, ибо это не в его стиле — такое больше по части Намджуна, который этими своими вздохами может пришпилить любого и заставить задуматься о жизни. — Юнги, — Тэхен произносит его нынешнее имя медленно, смакуя каждую букву, — ты помнишь Лидию? — Не начинай, пожалуйста. — Даже не пытался, — Тэхен ложится на кровать, подпирая голову рукой; поднимает внимательный взгляд. — Мне правда интересно. — Помню. Дальше что? — Тогда ты помнишь, что она тебя боготворила, — он закатывает глаза. — Так что же произошло? Юнги стоит над своим чемоданом, сверлит злым взглядом вещи и не может найтись с ответом. А ведь правда. Что произошло? Время? Они сами произошли? Даже грехи имеют свойство взрослеть и начинать ненавидеть все, что делало им больно. — Знаешь, меня всегда это в тебе поражало, — Тэхен садится, сцепляя перед собой руки. — Что именно? — То, что ты — единственный, кто меньше всех подвержен нашему влиянию, — он честно смотрит в его глаза, даже не думая стебаться. — Ты ведь и так знаешь, что даже мы можем дать слабину. Можем поддаться и дать волю той хуйне внутри, за которую даже не сами отвечаем. Но ты… — Тэхен медлит, не спешит продолжать. — Ты реже всех показывал эту слабость. Даже тогда, когда мы с тобой переспали, ты скорее злился, чем реально хотел этого. — Давай ты не будешь вспоминать то, что было хулион лет назад и еще тогда, когда мы оба были девушками, окей? — Юнги не злится и не огрызается, но просто не хочет продолжать этот разговор. — Да я бы и не вспоминал, хотя, признаться, очень хочется, — Тэхен мило улыбается, за что получается наполовину сложенными штанами по лицу. — Дело в том, что прошло столько лет, а я все еще не понимаю, зачем. — Зачем что? — Зачем ты пошел на поводу у моего греха, хотя тебе этого не хотелось. — Может, я хотел заткнуть нахуй свой собственный грех. Тэхен молчит. Смотрит на его наполовину собранный чемодан. Лениво ковыряет дырку в своих охуительно модных джинсах. А потом встает, заставляя Юнги от неожиданности отпрянуть. — Знаешь, сколько бы обличий он ни принимал, он всегда будет той самой Лидией, которую ты бросился спасать, наплевав на наши крики, что ты скорее сдохнешь сам. Ты ведь наплевал. И спас ее. А потом отверг ее чувства, что она носила в себе еще со времен ебаного Вавилона. Делай с этим, что хочешь. Но если на планету свалится очередная мировая война, я здесь ничем помогать не буду. Это дерьмо будешь разгребать только ты, — Тэхен смотрит ему в глаза до того прямо, что Юнги самую малость ломается пополам. — Если ты решил, что мы не имеем права ни на что, кроме как на то, чтобы рушить людские души, то ты полный кретин. Юнги молчит. Он не знает, что сказать. Но вещи собирать перестает.

* * *

Они не собираются около двух недель. Два раза подряд пропускать совместные выходные — слишком даже для них, потому что они не с проста изначально ввели это тупое правило. Правило всегда быть поблизости и быть рядом друг с другом каждые выходные, даже если не хочется. Потому что нужно приглядывать за Чонгуком. Потому что надо держать его в узде, ибо последние сто лет у того срывает башню при каждом удобном случае. Юнги ненавидит все вокруг. Он ненавидит свой так и не разобранный до конца чемодан, с которым хотел полететь на ебучие Карибы, послав нахуй всю планету. Он ненавидит дом, куда надо приходить каждые выходные. Он ненавидит свою семью, громогласно названную таковой. Он ненавидит Чонгука, который молчит две недели и делает вид, что все классно и предельно потрясающе. И когда Юнги с ноги открывает дверь в особняк в пятницу, он думает, что если сегодня что-то опять пойдет не так, он сам станет Гневом, ибо разъебет всю сраную планету. Чимин смотрит на него оценивающе и немного лениво. Отхлебывает из бокала с наверняка паршивым мохито и рукой зовет следовать за ним. Уже на кухне Юнги наблюдает, как тот берет бутылку с текилой и льет себе в стакан, топя несчастные листики мяты. — Мы уйдем. — Что? — Юнги не сразу понимает. — Уйдем мы, блять, не делай вид, что не расслышал меня, — мгновенно огрызается Чимин. Ах, ну да. Царь не любит, когда его царское высочество не воспринимают всерьез. — Меня, как и всех остальных, откровенно затрахало наблюдать за тем, как грехи пытаются согрешить, но не где надо. — Чимин, — угрожающе тянет Юнги. — Мне больше нравилось, когда ты называл меня Кристиной, — тянет тот, а затем смеется. — Господи, да расслабь ты свои булки. Я если что уже чипсы вывалил в тарелки. Можешь похавать и успокоиться. И как бы, — Чимин отпивает из стакана, в котором от мохито осталась лишь дохлая мята, — мы просто хотим, чтобы вы поговорили наконец. И ничего более. Не знаю, как у остальных, но у меня за четыре сотни лет просто кончилось терпение. — Чимин, — снова тянет Юнги с такой интонацией, словно готов порвать на части. — Ухожу, — мгновенно отзывается тот и исчезает с кухни, оставляя за собой лишь пульсирующую тишину. Так было не всегда. Когда-то были они всемером и запах жженых трав, что они бросали в костер. Тогда были длинные ночи и утро, что никогда не наступало. Тогда были люди вокруг, на которых они не обращали внимания, потому что какая разница, и если грехи и существовали, то лишь в самой глубине их душ, которых могло и не быть. Никто из них не знал, есть ли у них то самое главное, что есть у этих прогнивших изнутри людей. Они не знали. Они не знали, но Юнги догадывался, когда стоял на том обрыве и смотрел на то, как Чонгук беснуется, вместе с молниями посылая на планету злость и гнев, заставляя весь род людской ополчиться друг против друга. Юнги догадывался, когда хватал его за руки и просил прекратить, потому что этого не было в плане, но Чонгуку было плевать. — Я тебя ненавижу, — шипели ему точно в ухо. — Можешь хоть вечность ненавидеть, но прекрати это немедленно. И Чонгук прекратил. А потом — ненавидел. Долго и со вкусом. И будет ненавидеть вечность — Юнги знает. Он ведь сам разрешил. Он допивает виски из стакана залпом и следом за этим понимает, что в доме пусто. В нем — никого. Даже Намджуна нет, который всегда нехотя с пригретого места вставал. Нет и Хосока, что никогда не отрывался от смешивания спирта со спиртом в каждую их встречу. Юнги нервно сглатывает, когда понимает, что Чимин не шутки шутил. Хлопает входная дверь. Они с Чонгуком сталкиваются на входе в гостиную. — И что это? — Я не знаю. — Где все? — Я не знаю, — повторяет Юнги; молчит несколько секунд, а потом добавляет это противное: — Чимин сказал, что нам нужно поговорить. — Чимин сказал? — Чонгук хохочет. — Значит, Чимин сказал? — Блять, пожалуйста, давай хотя бы сейчас мы не будем сразу сраться, как ебанутые, — не выдерживает Юнги. — Хорошо, — до абсурдного спокойно соглашается Чонгук и с размаху садится на диван, — так о чем нам с тобой нужно поговорить? Юнги молчит. Смотрит. На серьезные карие глаза смотрит, на отросшую челку, прядями падающую на лоб. На красивые губы с родинкой под нижней. И на то, как они расплываются в гадкой улыбке смотрит тоже. — Что? Нечего сказать? — Нет, — Юнги садится прямо на журнальный столик напротив, заставляя замолчать. — Я думаю, нам надо решить все здесь и прямо сейчас, потому что еще одного твоего взрыва мы не переживем. Не только планета, Чонгук. Мы тоже, понимаешь? Чонгук не отвечает. Скребется своим темным взглядом по чертам его напряженного лица и не спешит что-то говорить. Наклоняется к нему, тянет руку вперед; Юнги вздрагивает, когда чужие пальцы зарываются в его волосы. — Ты ведь знаешь, почему так вышло? — Возможно. — И то, почему вся планета чуть не погребла себя в пепле, начав разрывать ядерные бомбы, знаешь тоже? — Может быть. — Тогда почему? — Чонгук сгребает пряди его волос пальцами, стискивает в ладони, заставляя Юнги поморщиться от боли. — Потому что мы — грехи, которым религия завещала гробить людские души, но никак не самих себя, — выдыхает он. Чонгук с размаху ударяет ему кулаком прямо по челюсти, заставляя от неожиданности откинуться назад. Юнги не успевает даже глаз раскрыть — чувствует, как его вжимают в диван, нависая сверху. И дышат прямо в шею. — Гробить людские души, говоришь, да? — со злостью шепчет Чонгук. — Ты именно поэтому пошел и позволил себя трахнуть Тэхену? — Мы сейчас не о том. — О, нет. Мы именно о том. Так почему, Юнги? — его вздергивают вверх, хватают за подбородок, как тогда, в машине, заставляют смотреть себе точно в глаза. — Почему? Он настолько классный? Похоть, все такое. — Иди нахуй, — выплевывает он. — Несколько сотен лет, но ты ложишься именно под него. Как предсказуемо, — Чонгук так больно сжимает пальцы, что Юнги буквально чувствует, как на его коже расплываются синяки. — Может, я просто хотел от тебя избавиться, — тихо шипит он. — Вот как, — Чонгук разжимает пальцы. — Все это время ты только этого хотел? Наверное, я могу понять. Непутевый младший, который не может совладать со своей природой. Которому проще выпустить все наружу и дать планете сожрать себя. Я понимаю. — Нет, Чонгук, я не это имею в виду, — Юнги внезапно ударяет в страх. С размаху берет и макает в него лицом. А он только барахтается, будто рыба тупая, и не может ни вздоха сделать. — Я не- — Отправляйся в ад, — с чернющей злобой ухмыляется Чонгук. — Я думаю, нам всем там самое место. Так было не всегда. Когда-то были улыбки и запах клевера в чужих волосах. Когда-то были белые платья и чужие бледные щиколотки, когда подол взмывал вверх во время танцев вокруг костра. Когда-то были теплые объятия и шепот на ухо, что с ними все будет в порядке. Даже несмотря на то, что они — это они. — Лидия, — тихо зовет Юнги, и Чонгук так резко меняется в лице, что это почти страшно. Ему с размаху лепят пощечину, опрокидывая на пол, а затем сжимают горло обеими руками. — Никогда. Слышишь? Никогда, — Чонгук склоняется вниз, — никогда не смей меня так называть больше. — Почему? — хрипит Юнги. — Потому что тогда ты был живым? Так было не всегда. Когда-то Юнги был готов умереть за чужую улыбку, забыв о том, что он, вообще-то, не человек, и умирать за такое не должен. Когда-то Юнги ничего не нужно было, кроме как прижимать к себе чужое хрупкое тело, обещая, что они всегда будут вместе и ничего не изменится. Когда-то Юнги оставлял поцелуи на запястьях Чонгука и думал, что так нормально, что так правильно. То, что белая кожа кажется такой мягкой под его губами, которые чертят влажные дорожки выше и выше. Что это — нормально. Что Чонгук, который будет смотреть на него так, как смотрят только безумные — это нормально. Правильно. Ничего не правильно. — Я был живым, — склоняется к чему Чонгук, — но потом ты меня убил. В тот самый момент, когда сказал, что все, что я чувствую по отношению к тебе — это неправильно. — Потому что так и есть, — Юнги пытается извернуться и сбросить его с себя. — Мы — грехи, понимаешь? Мы — оплот всего самого ужасного дерьма, что может быть в человеке. Мы — гребаные грехи, которые должны в них же и утонуть. Мы должны сдохнуть, захлебываясь в себе же, но ты говоришь мне, что здесь есть место чему-то еще? Ты смотришь мне в глаза и смеешь блеять, что мы можем что-то еще? Мы ничего не умеем, кроме как гробить планету! — орет Юнги, истошно брыкаясь. — Кто сказал? — выдыхают ему в лицо с блядскими расстановками чуть ли не после каждой буквы, и у Юнги эту самую планету срывает к хуям. Так было не всегда. Не всегда Юнги хотелось вырвать чужое сердце из груди и сжать в своих руках, чувствуя, как оно стучит, стремительно затухая. Не всегда ему хотелось убить Чонгука в прямом смысле. И не всегда хотелось кусать его губы с такой злостью, чтобы каждую мысль вышибало. Может, именно поэтому Юнги и делает это — дергается наверх, обхватывает обеими руками и жмет к себе, прижимается губами и сразу же падает вниз, потому что на него давят собою так, словно в этот поцелуй заключили все те блядские четыреста лет, что они ненавидели друг друга. Юнги почти теряется, когда Чонгук отвечает — царапает его губы зубами, кусается, жмется ближе и целует так глубоко, словно реально сошел с ума. Дергает его рубашку так сильно, что ее края давят Юнги на плечи, оставляя красные следы, но он не говорит ничего, не возмущается, он только позволяет стащить с себя одежду и зарывается пальцами в чужие волосы. Так было не всегда. Когда-то Юнги хотел охранять и спасти. Когда-то Юнги хотелось знать, что с ней все в порядке. Он хотел быть рядом, давая знать, что грехи — это не самое главное. Когда-то давно он сказал «нет», а затем планета едва не сгинула в аду. Сколько нужно было времени, чтобы он понял, что причина всегда была не в Чонгуке, а в нем, потому что он — та самая больная точка, которую так хотелось скрыть, но ни черта не получалось. — Я тебя, блять, ненавижу, — со злостью шепчет Чонгук, вжимаясь губами в его ухо. — Всегда ненавидел, сколько себя помню. — И именно поэтому позволял ревности гробить себя, да? — Юнги до боли сжимает его волосы, дергая назад и заставляя посмотреть на себя. — Лучше бы ты Тэхену поддавался, а не мне. — Чтобы быть как ты? Ну уж нет, — Чонгук кусает его за шею, и Юнги готов кричать, потому что это — это уже слишком. Он не помнит, как с него снимают футболку следом за рубашкой — может, потому, что ее не снимают, а попросту рвут. Чонгук в гневе — это страшно, что Юнги не пугает нахуя, потому что это же Чонгук, а он и не такое видел. И даже когда в его задницу впиваются чужие ногти, Юнги не пугается тоже. Просто голову запрокидывает, позволяя чужим зубам кусать себя до крови. Они оба знают, что не нужно церемониться, ведь это же они, но Юнги все равно чувствует, как Чонгук проталкивает в него два пальца и злорадно улыбается, смотря ему в глаза. А Юнги щурится, едва не теряясь где-то в ощущениях — едва, потому что ему не дают, целуя глубоко и гневно, и он немного срывается, когда позволяет себе вскрикнуть, сразу же глуша свой стон в сгибе чужого плеча, но лишь на пару секунд, потому что Чонгук сжимает его шею и заставляет откинуться назад. Смотрит глаза в глаза, давя рукой, и продолжает двигать пальцами сильнее и глубже. Юнги больше не может. Царапает ногтями чужие плечи до ран глубоких и даже не успевает подумать, что да, заживет, не страшно. Ему похуй совершенно, потому что ему в рот проталкивают язык одновременно с тем, как пальцы внутри сгибаются и двигаются вперед. Они оба знают, что это все не нужно. Но еще Юнги знает, что Чонгук его ненавидит и хочет поиздеваться над ним так, чтобы он умолял остановиться. Юнги умолять не будет. Чонгук знает это тоже, поэтому медленно достает пальцы и обхватывает ими чужой член. Проводит рукой вверх и вниз. И смотрит, блять. Юнги это всегда бесило больше всего — потому что что бы ни происходило, этот урод всегда будет смотреть прямо в глаза. Будет дышать прямо в губы и не давать себя поцеловать, потому что желание отомстить куда сильнее. — А что делал Тэхен? — шепчет Чонгук. — Так же? Или по-другому? — Заткнись, — почти срывается Юнги. — Почему я должен заткнуться? — выдыхают ему в губы. — Я же должен знать, как тебе нравится. Юнги запрокидывает голову назад, когда чувствует, как в него заходят рывком и до самого конца. Да, они оба знают, что им не нужны нежности и прочая хуйня, но это все равно немного больно. Больно, но Юнги виду не подаст, потому что Чонгук и потому что тот не имеет права знать, что ему больно. Он надкусывает нижнюю губу до крови и жмурится, когда Чонгук начинает двигаться. Юнги не больно уже, если честно. Ему странно и дико. А еще предельно сумасшедше. Потому что прошли сотни лет, а он сейчас царапает лопатками этот гребаный ковер на полу их общего дома и давится собственным голосом, который в себе давил столетиями. Чонгук целует его, скребет короткими ногтями шею, а после усмехается в ухо: — Что, хочешь опять стать девушкой? — Замолчи. — Запросто. Но тебе не надо. Юнги хочет огрызнуться, но не успевает, потому что чужие пальцы обхватывают его член, и он от неожиданности вскрикивает. А потом позорно понимает, что его едва ли хватит надолго, потому что, блять, Чонгук — вот такой, какой он есть сейчас. С этими руками, губами, что выжигают ненавистное по шее и ниже, с этими влажными волосами, в которые хочется запутаться пальцами и дергать на себя, вот это все — Юнги с этим не готов был столкнуться. И он не может. Он проиграл. Он проиграл четыреста лет назад, он проиграл и сейчас. — Все, что я хотел, так это быть ближе к тебе. Больше, чем кто-либо, — шепчет Чонгук, а Юнги все-таки сжимает волосы на его затылке — сильно, рывком, до боли. И заставляет посмотреть себе в глаза. — Если бы ты перестал беситься хоть на секунду, то сразу бы понял, что мне ближе тебя нет никого. Что я всегда был только твой, — Юнги жмется губами к его подбородку. — Но если ты устроишь третью мировую, я тебя просто прибью нахуй.

* * *

— Давайте «Час пик»? — Мне надоели твои комедийные боевики, врубайте «Проклятие». — Может, лучше «Начало»? — Да вы заебали! Юнги лениво отпивает из стакана с виски и смотрит на препирающихся Джина с Чимином. Думает, что ему уже абсолютно плевать, какой сейчас фильм ему включат. Хосок протягивает ему бокал с мохито, и Юнги принимает его, несмотря на то, что прекрасно знает, что в стакане намешано ракетное топливо. — И как оно? — Чудесно, — только и отвечает Юнги. На самом деле, хочет сказать еще что-нибудь, но чувствует как на его плечи ложатся тяжелые теплые руки. Чонгук обнимает его сзади, игнорируя внимательный взгляд Хосока, и облегченно выдыхает на ухо. Так не всегда было. Когда-то давно были робкие касания и неизвестность, сомнения в том, кто они есть на самом деле. Когда-то давно был Чонгук, который стремился к нему, как чертов подснежник к солнцу. Когда-то был Юнги, что отрицал саму возможность чувств, ибо они — грехи и чувствовать не могут. Когда-то давно были все остальные и их усталые взгляды, которые говорили куда больше, чем сам Юнги мог понять в то время. Когда-то был клевер, летнее солнцестояние и венки из лаванды. Костер до самого неба, длинные волосы сквозь пальцы и чужие улыбки, что терялись в сгибе твоего локтя. Было много чего, было все и ничего одновременно, но Юнги впервые в этой жизни думает, что у любого начала есть конец. И у каждого конца есть причина. Но если их с Чонгуком конец выглядит вот так — рядом и с переплетенными пальцами, Юнги нечему возмущаться. И пусть у них были сотни имен, пусть они крали тысячи лиц, для Юнги Чонгук всегда будет просто Чонгуком — гневным мелким придурком, который слишком горд, чтобы признаться в своих зависимостях. Что ж, в их окружении такое уже давно не порок. Тэхен заходит в гостиную с огромной черной свечой и поджигает ее на ходу, двигая бровями вверх-вниз. Все смотрят на него, как на идиота. Тот возмущается: — Вы что, шутку не поняли? Джин противно смеется, шлепая себя по колену, а Юнги вдруг думает, что да — семья. Просто своеобразная немного.