Loving Ghosts

…они существуют лишь потому, что на то была воля и прихоть самой молодой из Королев, что всё ещё осталась жить на осколках их былого и некогда великого прошлого. Именно той, что однажды уже пережила встречу с той самой заражённой куклой, что сама себя гордо именует Тенно; той самой, что и вливает в их израненные погибающие тела спасительные тягучие капли ядовитого масла, которую даже несмотря на боль и страдания, они принимают невероятно благосклонно и что самое главное – с невероятной благодарностью. Принимают и не смеют отказать той силе и чувствам, которые наполняют их до самого последнего кончика механизированного искорёженного пальца и их не пугает то, ради чего им дают столь извращённый, но всё же, «второй» шанс на жизнь. Лишь за возможность вновь дышать и держать в покачивающихся руках оголённую резную ручку только-только отштампованного и специально модернизированного под них оружия – они уже были готовы на встречу хоть с самой смертью… И как жаль, что по больше части, это действительно было так…

С первых мгновений их встречи, с первых секунд, как только тёмная заражённая кровь, некогда самого обычного базового солдата Гринир, окропила кончики её пальцев и большую часть раскрытого лезвия Паразона – она показалась ей… Удивительной. Даже странной немного, но точно совершенно другой и не похожей на остальных. Казалось бы, чего может быть удивительно в однотипной штампованной фигуре солдата, которую можно увидеть почти за каждым поворотом столь знакомого места? Где смерть подобного будет делом обыденным и до безобразия безразличным… Но как оказалось, они и правда могли отличаться. Что тёплой кровью, что искажённым телом и даже совсем немного, голосом, от которого до сих пор, временами, стоит только ей начать говорить, по спине начинают бежать мурашки и далеко не только у самого варфрейма! - Ты словно кубрау, что не может понять простой карточный фокус… - она криво, но как-то излишне счастливо усмехается, сжимая когтистые длинные пальцы на запястье заражённой куклы, а после решительно опрокидывая её на собственное подставленное колено, заставляя варфрейма издать почти живое болезненное шипение, что срывается откуда-то из глубин его груди слишком девичьим молодым голосом. – Маленький-маленький кубрау… Лич всегда бьёт больно и метко – бьёт так, будто бы всю свою сознательную жизнь знала, где стоит зажать пальцы подольше, где ударить, а где и вовсе отпустить, чтобы сделать своей жертве максимально плохо и неприятно. Желательнее всего, убить прямо здесь и сразу, чтобы после с чувством исполненного долго, оставить его истекать на грязных полах их собственного корабля некрасивой светлой кучей, ещё чуть живого, шлака. Было видно, что подобное обращение ей нравится не меньше, чем тем же Королевам, что следили за ней – нравится до приподнятых уголков губ на бледной, почти серой иссохшей коже, что от штамповки потеряла весь свой цвет; до призывно покачивавшегося вперёд-назад, тела, когда они встречались вновь и вновь, снова сцепляясь, словно и правда парочка диких кубрау, что не поделили кусок бесполезной территории; до состояния, когда, по настоящему, убить своего «противника» дело доходит лишь в особенно редких случаях. Весь процесс схватки, вся та боль и удары, что она наносит гибкому телу того или иного варфрейма начинает нравиться ей куда больше, чем быстрая и осязаемая смерть того, на которого она и ведёт свою вечную охоту. Нравится безобразно дотошно… И Тенно, что идёт по её следам даже не посмеет отрицать – ей это начнёт нравится не меньше, а то и больше, чем обезумевшему от Кувы, статному Личу. - А некоторые из вас и правда ничего… - тяжелый массивный сгусток в её груди пульсирует словно раскалённая подземная лава – переливается и даже отдает едва слышным эхом шёпота самих Королев, если позволить себе вольность и прижаться к обрамки стального обруча корпуса головой, прежде чем тебя снова рванут в сторону. – Даже трогать жалко… Как предсказуемо. Даже голос её – сухой. Чуть высоковат и не плавен; хрипящий на шипящих буквах и словно вот-вот начнёт плеваться чистым и не менее раскалённым ядом, от которого совершенно не хочется защищаться, когда тот коснётся кожи. Слушать его, практически, невозможно без должной подготовки, но ей, почему-то, невероятно нравится. До всё той же дрожи в поднятом и обрушившемуся на землю, теле и некоторым ноткам чего-то более извращённо-приторного, что невольно вырываются из её, уже настоящего горла вместе с голосом, стоит только показаться на не ярком, отвратительно коричнево-оранжевому свету по настоящему. Не в этой защищённой ожившей кукле, которую она всё равно любила и берегла, что безвольно оседает, низко склонив свою покатую голову к сложенным коленям, а именно так, как Тенно существует самостоятельно – без всякого Переноса, без всякой защиты, даже без родного усилителя на своей руке… Она до сих пор помнит удивление, что отражается на вытянутом овальном лице Лича, стоит только не отпрянуть в сторону в испуге, а шагнуть вперёд, прямо на встречу ей и прицелу её оружия. Плавающему, но застывающему точно между её светло-белых глаз, когда расстояния между ними остаётся не больше пары сантиметров и небольшой фигуре Оператора приходится сильно поднимать голову, чтобы не просто чувствовать, но и видеть свою опасность в лицо, что способна убить её раз и навсегда, достаточно лишь нажать на курок разогретого, от боя, оружия. Ей достаточно протянуть руку и свернуть ей шею одним уверенным движением ладони, которая кажется для Тенно такой живой и что удивительно и правда настоящей, словно и не механической вовсе. Именно тогда, именно в этот момент, их восприятия мира впервые пошатнулось и стало далеко не таким привычным, нежели обычно. Когда пульсация Кувы в сердце одной смолкает и поддаётся чему-то более собственному, а у второй она лишь возрастает, от оставленных Личом, ран, которые так по настоящему ныли как внутри, так и снаружи тела. Тогда, они уходят даже не глядя друг на друг. Лич отступает, уходя и не произнося ни слова, а Тенно возвращается на свой родной маленький кораблик посреди пустынного холодного космоса, чтобы в следующий раз, когда они будут обе готовы к их последней встречи… Её собратья были более безжалостными и грубыми, совершенно не ценящими то, что имеют, чаще всего гонясь за наживой и желанием получить чего-то нового или просто того, что ещё нет у других, первыми. Им и правда плевать на то, кого ставить на колени, а после, дразня чужое горло раздвоенным гибким контуром Паразона, уничтожать, но в этот раз, уже без права возродиться на свет даже при всём желании королев. Хоть с десяток литров этой дряни влей, а дважды мёртвое тело уже не сможет переродиться, ибо нечему будет – истлеет до мелкой бесцветной пыли, что рассеется на металлических кусках покорёженной брони Гринир. Такой одинаковой… Она не была такой, как все. Никогда не была и никогда не будет опускаться до своих братьев и сестёр, что видят в столь уродливых, казалось бы, существах что-то совершенно бесформенной и опасное. Что готовы рвать эти сильные, но одновременно с тем, такие невероятно хрупкие фигуры Личей и отбирать у них те несчастные остатки той собственности, которую им ещё было позволено иметь. Она никогда не будет такой, как они, потому когда приходит время и наступает тот самый и всем известный момент перелома… - Позволь помочь мне сделать твою победу более эффективной… Противник. Она чувствует её боль, чувствует ту самую дрожь, что, на целое мгновение, стала такой пустой и холодной, словно и правда у абсолютно мёртвого существа, прежде чем позволить краю собственного Паразона соскользнуть в чужое, ослабшие после боя, тело немного глубже дозволенного и окунуться самым кончиком в пульсирующий сгусток прямо посреди чужой груди. Того самого места, к которому Тенно снова прижимает собственную голову, пытаясь хоть немного прийти в себя и в этот раз, не получает никакого удара или отказа, когда Порабощённый Лич, вместо того, чтобы снова схватить её или оттолкнуть подальше, как делала это раньше, лишь легко прижимает своими большими ладонями её ближе к себе и кажется, даже не шевелится. Чувствует, как уходит злоба и гнев, как остаётся лишь пустое ласковое безразличие, когда прохладное тело варфрейма вновь сменяется чем-то живым и чувственным, а в металлический защитный стык корпуска, где переливались ожившие сгустки алой лавы, прижимается тихо всхлипывающие, почти белое по своей природе, лицо вышедшего Оператора. Той самой, что боролась так долго и упорно, лишь бы и правда дожить до этого момента – до этих прикосновений, до этой покорности в чужих движениях, которые она обеспечила своими руками и действиями… Их маленькая война подошла к концу, оставив после себе лишь истощённые тела, глухую резкую покорность в некогда агрессивной статности и пульсирующий сгусток живого белёсого тепла, что теперь так теплилось в сердце небольшого Тенно, стоило только появиться Порабощённой где-то на самой грани её внимания, а после занять его собой целиком, расталкивая и уничтожая её, некогда дорогих и единственных товарищей. Она самолично сделала их теми, кем они являются сейчас и ни за что на свете не посмеет променять этот высокий громкий голос над самой головой, да редкие хватки за руку, когда она делала что-то не так или что-то слишком не точно… Ведь, именно за это она и боролась.

Она просто не хотела быть одна.