Сломанные

      Соул задерживает дыхание, наблюдая за тем, как на её ногах незабудками распускаются голубые синяки. Кажется, если пристально смотреть, можно увидеть, как под тонкой белой кожей кровь из лопнутых сосудов стягивается в одно место, образуя чарующий фиолетовый цвет, как на лепестках ярких цветов. Её ноги всегда в новых и старых синяках, которые она тщательно замазывает тоналкой каждое утро, даже если потом надевает чёрные зимние чулки. На вопрос: «зачем?» — говорит: «не этично», да плечами дёргает, будто от назойливой мухи пытаясь отбиться, а потом и вовсе хмуриться начинает, давая понять, что подобные вопросы ни сейчас, ни завтра к месту не будут, потому что не его это собачье дело.       Соулу плевать на этику, на эстетику, да и на поэтику, в общем-то, тоже — он зачарован. Не сизыми синяками на стройных ногах, нет, они, наверное, болят жутко, как и его собственные; не короткой красной юбкой в клетку, и не чёрными зимними чулками, которые, если и возбуждают, то лишь когда на ней ничего другого больше нет; не даже уверенным взглядом салатовых глаз — Соул очарован совершенно ничем, и всем одновременно, и от этого выть хочется и на стену лезть.       Он хрипло дышит в тонкую шею, проводит по фиолетовым синякам-незабудкам на ногах, слегка надавливая на сухую кожу, влажными пальцами, кусает острыми зубами её обнажённые плечи и ровные ключицы, а она всхлипывает от боли, но просит его никогда не останавливаться трепетным шёпотом, путая серебристые волосы на его макушке тонкими ледяными пальцами.       Он прижимает её к обшарпанной стене где-то в углу их треклятого подъезда, — потому что чёртова Блэр никогда не оставляет их в покое, когда им это нужно, — скользит ладонями под неприлично-короткую юбку, которую за это хочется разорвать прямо на ней, чтобы сократить этот долгий путь к желанным обнажённым бёдрам, но он держится, сжимает округлые ягодицы, проводит пальцами по краю её совершенно обычных, ничуть не сексуальных, тонких трусов, и оставляет красные следы на белой шее. Она тяжело дышит и негромко стонет, — а ведь он ещё даже не вошёл в неё — и в такие моменты Соул всерьёз думает о том, что всё действительно в порядке, ведь она рядом, она настоящая, такая податливая, живая, чертовски желанная, почти горячая, и он, наверное, счастлив, пока не вспоминает, в каком мире им приходится целоваться, заниматься сексом и любить друг друга.       Мака смеётся, но глаза красные, потому что снова плакала, когда очередная волна безумия Кишина пронеслась по Городу Смерти, а линия скул теперь отчётливо разрезает её щёки — она похудела на несколько кило за последние пару месяцев из-за совершенно бесконтрольного животного страха, — и Соул поспешно отводит сочувственный взгляд от её лица, крепче сжимая её ледяные пальцы своими и практически обжигая её руки. Она шутит, что однажды вспыхнет под ним и сгорит как спичка, а он кривит губы в болезненной усмешке, ведь так и будет, если они не найдут способ вернуть свои жизни в привычное русло, — Мака сгорит в агонии его собственного безумия во время очередного резонанса душ, он сам прикончит её, когда мерзкий чертёнок сожрёт его душу, и помешать этому не сможет даже её сердобольный папаша, который, кажется, ненавидит его всей душой.       Соула это забавляет — наблюдать за тем, как Спирит сверлит в нём сквозное отверстие своим ненавистным взглядом, когда Мака нежно прижимается к его груди во время лекции в поточной аудитории, скользит изящной ладонью по его ноге, как бы невзначай оглаживая внутреннюю поверхность бедра, старается делать это незаметно, но получается неважно, хотя она, кажется, уверена, что никто не видит её. Соул тяжело дышит, но взгляда от прищуренных глаз Косы Смерти не отводит — издевается, в какой-то степени даже насмехается над его беспомощностью, его совершенно ненужным желанием быть для неё защитником, рыцарем, всем миром. В какой-то момент Эванс посмеивается уже вслух — сложно сдержаться, когда понимаешь, что сам занял эту роль. Подумать только, ему проиграл её собственный отец, ну что за убожество.       Мака поднимает голову с его плеча, как только её прикосновения становятся ощутимыми, ведь Соул не может долго сдерживаться — шипит и кусает губы, стараясь не подавать голоса, ведь это точно помешает лекции, — и смотрит в его глаза томно, взглядом просит поцелуя, но как только он начинает тянуться к ней, вдруг легко толкает его в грудь и отворачивается к доске, пряча улыбку за рукой. Мака игнорирует испытывающий взгляд названного отца, словно так же наслаждаясь этой игрой, в которой они кидают кости уже втроём, каждый раз рискуя выйти из себя, но кто будет первым — никому не известно.       Она затягивает светлые волосы в тугие хвосты и теперь, с этой треклятой причёской, которую причёской-то назвать язык не поворачивается, она ещё сильнее похожа на малолетку. Соул умоляет её не делать этого, смотрит жалобно, устало, разбито, мечтает запустить пальцы в тонкие волосы на макушке, оттянуть их до приятной боли, а она только улыбается едва заметно — Мона Лиза, не иначе, — и прячет аккуратный нос в озябших ладошках. Соулу дышать тяжело, поэтому получается через раз — в сбитый, сломанный ритм его сердца — ему ужасно холодно, но внутри он давно сгорел самым опасным, самым безумным пламенем. Он мимолётно касается чужой ледяной кожи, покрытой полотном сплошных крупных мурашек, — Мака дрожит так часто, и смеётся, захлёбываясь собственными слезами, — и целует её обнажённую грудь, пока её цепкие пальцы сминают белые простыни под двумя телами, слившимися в одно целое. Соул двигается в ней, то и дело сбивая темп, и наблюдает за тем, как слёзы оставляют блестящие мокрые дорожки на её висках, а улыбка, что чище любой из человеческих душ, сияет на её лице слишком уж непривычно, даже по глазам, кажется, режет.       Соул оборачивает ладонь её тонкими волосами, собранными в один из хвостов, и сжимает кулак, слегка оттягивая, знает, что она точно запустит свои аккуратные ногти в его кожу за подобное действие. Ей нравится, когда он делает это, а он уже не может не касаться царапин на своём теле, оставленных не острыми косами безумных покровителей Кишина, а тонкими ногтями нетерпеливой повелительницы.       Они — сломанные дети. В их сломанных телах остатки их сломанных душ.       Ничего больше не в порядке. Ничего.