Bring me a dream

Комната была погружена в абсолютную тьму, если не считать слабого мерцания мониторов и отлива яркой красной нити, причудливым узором соединявшей заметки, таблицы и фотографии на бамбуковой доске. Голубоватый свет падал на стол, едва освещая тетрадные листы, полностью исписанные числами и формулами, и многочисленные справочники физики. Тонкие пальцы с облупившимся чёрным лаком на коротких ногтях гуляли по страницам книги, томика какой-то художественной прозы, завалявшегося среди прочего хлама, будто пытаясь прощупать каждую выбитую на желтоватой бумаге букву. «Любовь, которую мы получаем — это любовь, которую мы отдаём». С горькой усмешкой мужчина резко захлопнул книгу. В своей жизни он никогда не знал любви, а потому не мог её отдавать. Может, именно поэтому, когда к нему в руки попадало что-то хрупкое, он не знал, что с этим можно сделать, кроме как сломать. Хиггс откинулся на спинку кресла, устало выдохнув, и невидящими глазами уставился в потолок. Плавно, нарочито грациозно, хоть его никто и не видел, провёл рукой по груди и остановился где-то в области сердца, до побелевших костяшек сжав пальцы, будто пытался подцепить собственную кожу, сорвать её и отбросить куда подальше. Если бы сейчас ему в грудь вонзили нож, с ржавым, тупым лезвием, а затем провернули в ране несколько раз, это определенно было бы куда менее больно. Эта ночь не была особенна ничем. Она в точности повторяла предыдущую, повторит следующую и сотни других ночей. Наверное, нормальные люди называют это одиночеством, но сам Хиггс едва ли мог назвать это именно так, потому что правда в том, что он никогда не оставался один. Стоило лишь погасить свет и приходили они. Его извечная пустота, гнев, боль и страхи, обретшие материальную форму. Закончились тонны банок с энергетиками и выпиты литры кофе. Они хотели поиграть. Пусть это и был всего лишь кошмар, его удары он мог ощущать так же отчётливо, как и наяву. Казалось, что если после очередного такого осмотреть тело, на нём и впрямь можно будет обнаружить синяки и кровоподтёки. Он всегда его бил. За дело и нет. Даже когда он буквально умолял остановиться. «Молись Богу» — говорил дядя, — «Отец, сын и святой дух направят и защитят от того, как ужасно место сие».

***

— Боже мой, это... её что ли? — С театральным отвращением проводя по необычным изгибам зонтика, выделяя каждое слово, улыбнулся Хиггс. — Разве тебя не учили, что мусор нужно выбрасывать? Глаза Сэма широко распахнулись. Сегодня Монагана не было дольше чем обычно, и он уже надеялся, что этот больной маньяк не одарит его своим присутствием. Может, это всё-таки ночной кошмар? Портер приподнялся на локтях и осмотрел высокую фигуру с ног до головы, словно недовольный кот. В самом деле, Хиггс, вполне настоящий и осязаемый. Не кошмар. Жаль. — А если мусор нужно выбрасывать, то какого хрена ты всё ещё здесь? Он повадился заявляться сюда каждую ночь около двух недель назад. Первые два раза Сэма это до одури испугало — чёрт его подери, даже в собственной комнате отдыха от него не спрячешься! — но за всё это время Хиггс не проявил ни единого признака недружелюбия, не пытался убить или хоть как-то навредить, да и не угрожал особо. Приходил даже в те ночи, когда Сэм отсыпался после изнурительных переходов между узлами, но не будил. Его присутствие можно было заметить лишь утром, по многочисленным вещам, лежавшим не на своём месте, так что Сэм уже в какой-то степени привык, что Хиггс появлялся здесь за двумя вещами — поговорить и потрепать Сэму нервы (чаще всего, конечно, за вторым), а потому относительно спокойно реагировал на нежеланного гостя. При свете дня они встречались врагами, а ночью... Не друзьями, конечно же, но что-то в поведении Хиггса значительно отличалось. Сэм абсолютно не разбирался в человеческой психологии, но его занимали все эти странные движения и жесты, ужимки, а самое главное — его навязчивые прикосновения. Лёгкие похлопывания по спине, руки, которые задерживаются на спине чуть дольше, чем стоило бы. В этом был он весь и делал это со всеми. А ещё постоянные ночные визиты. Будто он не хотел оставаться один. Да, Сэм действительно не разбирался в человеческой психологии, но чёрт его подери, абсолютно всё в Монагане говорило об этом. И Сэм внезапно загорелся желанием подтвердить свои мысли. — Чем займёмся? Может, поиграем во что-то? — Хиггс, сделавший вид, что предыдущей реплики не звучало, обернулся через плечо, и Сэму показалось, что его глаза, обычно светло-голубые, всего на мгновение загорелись янтарным хищническим блеском. Сейчас или никогда. Он уверен, что просто не может быть не прав. Быстро, пока Хиггс не успел ничего осмыслить или возразить, Сэм выдаёт: — Можно вопрос? Только ответ должен быть честным. Хиггс вкинул одну бровь, поражённый такой внезапной инициативе. Обычно Сэм либо делал вид, что его здесь нет, либо пытался запустить в него чем-то, что стояло на прикроватной тумбе. Из-за способности Хиггса прыгать эти попытки, конечно же, постоянно терпели крах. Он отходит к дальнему столу и его внимание, по какой-то только ему известной причине, привлекает обычный гранёный стакан, который Хиггс тут же принимается вертеть в руках. — Хорошо, валяй, — внезапно положительно отвечает он, — жду не дождусь узнать, чем ты меня поразишь, Сэмми. Сэм откинулся на руки и наклонил голову. — Твои родители? Хиггс замирает, но через мгновение сразу же пожимает плечами: — А что с ними? — Их ведь нет, да? Держу пари, с самого детства не было. Он фыркает и отвечает грубо, но абсолютно честно: — Не было. — То-то я и смотрю, что ты себя ведёшь как мальчишка, который в детстве от мамочки любви не полу... Сэм не успел договорить, потому что его слова прервал треск разбиваемого стекла. Стакан, что ещё недавно был в руках Хиггса, вмиг рассыпался на мелкие осколки, которые сквозь его пальцы со звоном посыпались на пол. Ночную тишину грубо разорвал громкий звук прыжка, осветив помещение яркой белой вспышкой, и через секунду Хиггс возник прямо перед носом Сэма, окружённый рассеивающимся чёрным пеплом. Он едва успел отскочить от руки, обтянутой чёрной кожаной перчаткой, попытавшейся схватить его за горло. — Не смей думать, что ты хоть что-то обо мне знаешь... — Сквозь зубы прорычал Хиггс, и, не отводя от Сэма безумных глаз, медленно отошёл на несколько шагов. Реакция оказалась куда красочнее, чем он мог представить. Сэм, почему-то твёрдо уверенный, что за такие слова Хиггс не явится в следующий раз не один — а с... ну, скажем, термоядерной бомбой? — ухмыльнувшись, продолжил: — Можешь больше не притворяться. Я тебя раскусил. Эта фраза прозвучала совершенно беззлобно. Не как попытка задеть там, где больнее, а всего лишь как констатация факта. Хиггс, уже развернувшийся к нему спиной, вновь резко обернулся и поглядел на Сэма как на ребёнка, которому сказали не баловаться, но тот не захотел слушаться. На мгновение Сэму показалось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на грусть, но как только Монаган моргнул, его лицо снова приняло выражение холодного безразличия, а губы растянулись в лисьей улыбке. — Думай что хочешь. — Передразнил он. Хиггс ненавидел чужие слабости, и ещё больше ненавидел свои. Он просто отказывался признавать, что раны, нанесённые в детстве, кровоточат до сих пор, потому что если упорно что-то не признавать, возможно, это действительно перестанет быть правдой. А Сэм только что ясно поставил его перед фактом: как бы Хиггс не желал, ему это не скрыть. И от такого осознания стало настолько мерзко, что, казалось, приторно-горький вкус можно было физически ощутить на языке. Оправдываться не хотелось и ничего говорить тоже. Снова резкая белая вспышка. — Надеюсь, больше я тебя здесь не увижу... — бросил Сэм уже в пустоту. Так и случилось. До самого финала Хиггс больше ни разу не приходил в комнату отдыха Сэма.

***

Привыкнуть к отсутствию способности прыгать оказалось не так уж и сложно. Куда сложнее было привыкнуть к тому, насколько увеличилась его боль. Раньше с ней можно было вполне полноценно существовать, и (более того!) делать вид, что всё в порядке. Сейчас она розами оседала в лёгких, шипы которых постоянно увеличивались, разрывая лёгкие и ломая рёбра. Не скрыть никак. Предательство. Будто бы он был ненужным зверьком, которого можно вышвырнуть на улицу, как только он надоест, и заменить новым. Его повели в бездну и он, словно слепой, пошёл без всяких раздумий. Он ненавидел себя, но всё ещё держался за свой последний вздох, как последний трус. Когда Фрэджайл бросила оружие к его коленям и одним лишь холодным взглядом приказала выбирать, он не смог. В сущности, абсолютно нормальная человеческая защитная реакция. Мало у кого хватало духу убить себя. Но на Берегу, где размывались границы времени, он много раз представлял. Представлял, как Фрэджайл сама берёт автомат, сама направляет дуло ему в лицо, и сама жмёт на курок. И эта картина ему претила ничуть не меньше. Хиггс не хотел жить, но умирать не хотел тоже. Как же такое возможно? Он, как человек, с юных лет питавший страсть к техническим наукам, в которых существуют только точные закономерности и строгие логические суждения, никак не мог смириться с простым фактом того, что природа человека, в своей сути, вообще не имела никакой логики. В особенности, природа Сэма Бриджеса, который полтора месяца назад вытащил его с Берега и привёл в своё убежище. Хиггсу не нужно было говорить, что он не заслуживает прощения, он сам всё прекрасно знал. Только вот Сэм каждый день пытался доказать ему, что это не так. Он доказывал это, когда позволил разделить с ним дом, зная, что идти ему больше некуда. Каждый раз, когда Хиггс засыпал за рабочим столом, а просыпался в постели, накрытый двумя одеялами, чтобы не замёрз ночью. И каждый раз, когда позволял прикасаться, наступая самому себе на горло, но всегда делая выбор в пользу Монагана, которому прикосновения были необходимы. И всё это после всех поступков, что он совершил. Почему? Хиггс безумно жаждал задать этот вопрос, но и безумно боялся, будто если произнести его вслух, Сэм в самом деле поймёт, какую невероятную глупость совершает и выставит его за порог. Его в очередной раз выбросят как ненужного котёнка, и больше он подобного точно не выдержит. Хиггс не мог найти рационального объяснения действиям Сэма, и если он думал, что сам Сэм мог, то ошибался. Его абсолютно не заботило, правильно это или нет. Сэм просто знал, что если оставит Хиггса на Берегу, то никогда не успокоится, и это всё, что имело значение. Сэм Портер Бриджес и Хиггс Монаган — две абсолютно разные души, и одно из их основных отличий состояло в том, что Хиггс привык слишком много думать, а Сэм — сразу делать. Его взгляд… он в тот день на Берегу показал всё. Террорист? Убийца, частичка Бога? Нет. Только напуганный ребёнок, выбравший неправильный путь. И он просто не мог не попытаться… спасти? Нет, чересчур сильное слово. Утешить. Успокоить. Сэм долгое время думал, что уже сломленному человеку сложно сделать больно, но Хиггс на своём примере доказал ему, что всё совсем иначе. Сколько человека не ломай, всегда найдётся новый способ перекрыть ему воздух. Хиггс не разговаривал, мало ел, почти не спал и совсем не поднимал на Сэма глаз. Портер уже и забыл, каков он, этот глубокий, гипнотический взгляд, окаймлённый чернотой хиральных слёз. Хиггс имел самый яркий темперамент из всех на его памяти, оказывал слишком большое влияние на окружающую среду. Раньше, когда он появлялся, с отточенными изящными движениями и сладкими речами, все и вся вокруг становились декорациями на его театральной сцене, подчинялись и прогибались. Сейчас, когда от него не осталось ничего прежнего, даже тёмной подводки (больше ему было доказывать нечего и некому), — всё вокруг умирало. Хиггс не пережил агонии предательства, но после той ночи в комнате отдыха Сэм знал, что его разрывало на части что-то ещё. — Ты не можешь позволять этому вечно держать тебя. На тебя смотреть невыносимо. Отпусти. Хиггс хмыкнул. В его голове пронеслись миллионы колкостей на тему «Надо же, а я не знал! Всего лишь отпустить, да?», но озвучивать их он не стал. — Я бы и рад отпустить, вот только я это всё не держу. — Обыденным тоном сказал Монаган, сцепив руки в замок и положив на них подбородок. — Ох, не держишь? Хиггс, это не жизнь, — покачал головой Сэм. — Это сплошная ложь. — А моя жизнь до этого не была ложью? — Хиггс по-птичьи встрепенулся, впервые за всё это время повышая голос, — золотая маска, взрывы, убийства… и пустые грёзы о божественном предназначении. Той ночью ты сказал, что раскусил меня. Раз знаешь мои секреты лучше меня самого, почему… Он резко прикусил язык, понимая, как же сильно не хочет задавать этот вопрос и слышать на него ответ. Но делать шаг назад уже слишком поздно. — …почему ты не отворачиваешься от меня? И в страхе закрыл глаза. Пожалуйста, пусть промолчит. Он не переживёт. Не переживёт, не переживёт, не переживёт. Сэм внимательно смотрел на него не дольше минуты, которая Хиггсу показалась мучительной вечностью, а затем, набрав как можно больше воздуха в лёгкие, на выдохе ответил: — Чтобы ты всякую чушь у меня спрашивал. Хиггс негромко засмеялся, истерически, по большей части. И, обдумывая слова Сэма, продолжил: — Это не жизнь, потому что я — неживой. А живым мне стать, Сэмми, увы... Уже никак. — Он вскинул руки и иронично улыбнулся, будто возвращаясь к своему привычному образу циркового клоуна, но тут же протяжно выдохнул и обречённо опустил голову. Сэм начинал медленно вскипать. И после этого Монаган ещё говорит, что что-то там не держит. Он, оттолкнувшись от стола, поднял руку и потянулся к лицу Хиггса, только вот, похоже, сделал это слишком внезапно, потому что тот отстранился и беспомощно сжался, взглянув на него полным ужаса взглядом. Всё это произошло всего на мгновение, после которого Хиггс опомнился и чуть расслабился, осознавая, что Сэм тянулся не чтобы ударить и больше никто, вроде как, не собирается делать больно. К сожалению, старые привычки очень сложно искоренить. Сложно, но Сэм верит, что всё-таки можно. — Послушай, — начал он, поднося к нему руку медленнее и осторожнее. Он коснулся подбородка Хиггса, и этого мягкого движения хватило, чтобы мужчина покорно поднял голову и встретился с ним взглядом. — Я правда хочу помочь. Но если этого не хочешь ты, у меня ничего не выйдет. Сэм смотрел на него вопрошающе, а Хиггс смотрел затравленно, словно провинившийся щенок. Он, может, и хотел что-то ответить, но сейчас, когда их лица находились в такой пьянящей близости, слов просто не было. Хиггс провёл рукой по его груди очень медленно, боясь, что Сэм вот-вот крикнет, чтобы он перестал, или сам сбросит его руку с себя. Да, он позволял прикасаться к себе, но то, чего Хиггс хотел сейчас, было… наверное, слишком нагло. Никакого сопротивления не последовало и он осмелел, оглаживая и сильно сжимая его округлые плечи, будто всё ещё сомневаясь, что Сэм — живой и настоящий, а всё происходящее не галлюцинация на Берегу, рождённая замученным сознанием. В этот момент Сэм Портер Бриджес был для него абсолютно всем. Единственным, кого он видел в бушующем урагане своей души, единственным, кто в первый раз за столько лет проявил о нём заботу. Он обхватил его шею, сильно, крепко, цепляясь пальцами за воротник кофты, будто бы его кто-то собирался оттащить. И Сэм ответил. Ему ещё ощутимо тяжело давались чужие прикосновения, но сейчас, для Монагана, он готов был это сделать. Одной рукой он обхватил его за талию, а другую положил Хиггсу на голову, утыкая его носом в свою шею, снисходительно и нежно поглаживая по мягким тёмным волосам, будто закрывая от всего внешнего мира. Чужое тепло, свобода и полное доверие. Здесь, в объятьях Портера, за его спиной, Хиггс всё ещё видел свои кошмары. Но чем сильнее Сэм прижимал его к себе, тем отчётливее он видел, как они бледнеют. Чтобы полностью избавиться, конечно, понадобятся не несколько дней или недель, и даже не несколько лет. Но Хиггс надеялся, что когда-нибудь у него всё-таки получится освободиться, надеялся, потому что кроме надежды у него ничего больше и не было. Он слишком устал пытаться строить какие-то планы, просчитывать пути и исходы. Пусть не существует никакого будущего, пусть у них будет только сегодняшний день. И пусть вместо того, чтобы растворяться в кошмарах прошлого, он растворится в Сэме. Жестокие поступки не забудутся, шрамы не затянутся сразу, душевная боль так легко не исчезнет. Но сейчас это было неважно, потому что сейчас существовала лишь эта комната. И они вдвоём.