Раз, два, три

— Наконец-то ответил! Ты там чего, помер что ли? — гаркает мне в ухо голос, стоит мне только с сонной вялостью найти телефон на прикроватной тумбочке и ответить на звонок, — Названиваю тебе, значит, всё утро, извёлся весь уже, а ты! Голос, который я не слышал девять месяцев. Голос, который растворился между капель мартовского дождя в Нью-Джерси, голос, который приходил ко мне во снах, играл интонациями, как каблуками по столу, голос, по которому я скучал. Так чертовски скучал. И сейчас я, утопая в подушке, чувствую, как по лицу расползается улыбка. — Борис? — забыв вдохнуть, я зависаю взглядом на мигающей под потолком гирлянде, — Неужели? — Нет, блядь, Санта-Клаус! Хо-хо! — Борис на том конце так знакомо ухает от смеха, что кажется, будто я ещё сплю, — Ну конечно, это я, кто же ещё? Или там совсем меня забыть успел? Как неблагодарно! — Нет, — бормочу я, — ты просто меня разбудил. — Ну ты и Спящая красавица конечно, Поттер! Так вот, чего я звоню, собственно. Ты же в Нью-Йорке сейчас, да? Никуда на Рождество не умотал? Громко ворочается в часах маятник, отстёгивая секунды, медленно опускаются за окном хлопья. — Никуда. Я в Нью-Йорке. — Какое совпадение, я тоже! — наигранно удивляется Борис, и я смеюсь, но, скорее, нервно и от удивления, и он хмыкает тоже, — Никогда такого не было и вот опять. И какие же планы у Теодора Декера? Не хотел бы он выползти на обед? Улыбка не покидает моё лицо, и я прекрасно представляю, каким идиотом выгляжу, но мы, благо, не по видеосвязи говорим. — Хотел бы, конечно. — Отлично! А то я уже столик забронировал, все дела. Только, ради всего святого, надень что-нибудь нормальное — место-то приличное. Кстати, о месте. «Бемельманс», ну, тот, который ещё недалеко от статуи Алисы. — На обед — в бар? Серьёзно? — А куда ты предлагаешь? Не в булочную же, ей богу, скажешь тоже. Да и вообще, праздник всё-таки, ну? Короче, в «Бемельманс» к трём. — Понял, буду. — Конечно, будешь. А я пошёл, дела у меня. Увидимся! — Увидимся, — булькаю в ответ и, как только Борис отключается, неосознанно и совсем по-детски сжимаю в руке мобильник, — Господи. Господи. Перевернувшись на спину под нагретым одеялом, я ещё несколько минут, наверно, мутным взором смотрю на бархатные портьеры, пока в голове набирают разбег очнувшиеся от спячки мысли. Борис снова вышел на связь, более того, Борис в Нью-Йорке, и с ним, кажется, всё в полном порядке. Традиция у него такая, что ли, под Рождество появляться?

***

Март в Нью-Джерси — отвратительно дождливый месяц. Тяжелые, острые, как пули, капли пронзают продрогший весенний воздух Восточного Ньюарка, холодный ветер дует с реки Пассаик, и чувствуется, будто влага впитывается в каждую клеточку тела, в каждый его рубец, пробирается, как в губку, в кости и зубы. «Топс Динер» со своей ненавязчивой музыкой и тёплым светом кажется самым настоящим спасением среди этой тоскливой, тревожной синевы мартовского вечера, нагоняющей на меня совершенно нехорошее, тянущее предчувствие, причину которого я пытался разгадать всё то время, когда, прячась под зонтом, торопился по мокрой, унизанной бусами фар и вывесок Пассаик-Авеню. Над нашим с Борисом столиком мягко горит кремовый абажур, и в его свете особенно сильно выделяются серые тени бессонных ночей и наркотических трипов, залёгшие под чужими глазами. Борис наматывает на вилку пасту с сыром и лобстером, поглядывая то на мясной рулет, то на бокал красного вина, но не на меня. Разговор сегодня никак не клеится — и это с борисовой-то болтливостью. Так тревожно, так тревожно. У Бориса по лицу ходят желваки. — Мне надо сказать тебе кое-что важное, — он откладывает вилку и смотрит на мою пустую тарелку, где еще недавно были им самим для меня заказанные блинчики «Красный бархат». — Что же? — напрягшись всем телом от этих ужасно знакомых слов, я делаю глоток вина — для храбрости, как любит говорить Борис, — и сцепляю руки в замок на столе. — В общем, — Борис наконец ловит мой взгляд, — мне придётся исчезнуть. То есть, полностью. Не навсегда, конечно, но на какое-то время. И я, сам понимаешь, не смогу за тобой мотаться по всем этим сделкам, правда, — прижимает руку к сердцу, — как бы ни хотел. И звонить не смогу, вообще ничего. Сам не в восторге, клянусь. В глубине зала заливисто чокаются бокалами с шампанским, звучит тост. У кого-то, кажется, случилась помолвка. — Как надолго? — спрашиваю я, выдержав паузу. — Честно? Не знаю, может, на полгода, может, на год. Как получится. Хотелось бы надеяться на первый вариант. Каждое слово падает, как свинцовый подшипник — тяжело и гулко. Я молчу, всё смотрю в его чёрные тревожные, печальные глаза, и их внимание в ответ проходится длинной иглой сквозь занывшее сердце. Ещё немного — и потечёт кровь. — Злишься? Борис виновато морщит лоб, закусывает нижнюю губу с винным пятнышком и тянет белую руку через стол ко мне. — Да нет, чего мне злиться? Ты просто снова исчезаешь, как будто ничего и не было, а я не знаю, куда и зачем. Он берёт мою кисть в свою правую, левой накрывает сверху. Ладони у него тёплые, чуть грубоватые, и мысль о том, что так скоро их прикосновения станут лишь призрачным воспоминанием, проходится по телу почти физической болью. Поблёскивают кольца — Борис гладит большим пальцем мои обветренные костяшки. — Уж поверь мне, это на самом деле важно, я не могу... — Борис! — перебиваю я его, и он осекается, крепче сжав мои пальцы, — Да, важно, я в этом не сомневаюсь. Хотя с тобой, уж поверь, всякое бывает. Нормально тебе вот так опять пропасть? Мне — нет. — А я тебе кто, цепной пёс, что ли, чтобы рядом постоянно, двадцать четыре на семь, ошиваться? Пока ты эту свою мебель сраную выкупаешь, у меня и своя жизнь есть, которая, знаешь ли, требует моего присутствия не меньше, чем ты! Я тебе по-человечески говорю, а ты тут невесть в чём обвиняешь, ей-богу, Поттер! — Ты мне зубы-то не заговаривай, Борь. — Послушай, — он вздыхает, собираясь с мыслями, кадык взволнованно подпрыгивает над чёрным воротником рубашки, — послушай меня, пожалуйста. Каким-то отзвуком долетает мысль о том, насколько часто Борис обращается: «послушай меня». Он словно боится, что я снова не захочу его выслушать, как в ту роковую ночь, не дам ему объясниться и оставлю с грузом недосказанности на сердце. — Ага, слушаю тебя очень внимательно. — я, проговорив, понимаю, что это не должно было звучать так грубо. У Борис вздрагивают губы. — И вот ты ещё меня в чём-то винишь. Кто там меня мудаком называл? А сам ты лучше, да? Открою тебе тайну: нет! И, — тут он с издёвкой ухмыляется, — спасибо за понимание, солнце моё. Его слова стекают ядовитой чёрной нефтью, и я, ошарашенный его внезапным, ничем не обоснованным оскорблением, вырываю свои руки. Борис так и застывает на пару секунд — тянется ко мне через стол, ладони раскрыты, — потом, громко сглотнув, выпрямляется обратно. — Не хочешь слушать, я знаю, ты всегда так, и я это тоже, Тео, знаю! — акцент у него от нервов проступает деревяннее, резче, — Но, уж будь добр, вынь бананы из ушей. Кто мне, а, скажи, кто мне в Антверпене ныл? «Брось, Борис, героин!» Кто? Насколько я помню, ты. — Ближе к делу. — Замолчи, — бросает быстрее, чем успеваю договорить, — я не всё. Ну и вот, я, как чокнутый, носился между твоими охуительными путешествиями, дела свои улаживал, чтобы можно было их оставить на какое-то время. А всё ради чего? Ради того, чтобы со спокойной душой можно было слезть с этой дряни. Ради тебя, блядь ты такая. Мурашками пробегают по спине пристальные взоры интеллигентной пары за соседним столом. Борис тоже смотрит на меня, а я не нахожусь, что ему ответить. У него на висках выступили прозрачные бисеринки пота. Скатерть покачивается — Борис под столом трясёт коленкой. — То есть, ты в рехаб? Куда-то в рёбра тычет тонким финишным гвоздём вина. — То есть, да. Вот и всё, вот и вся причина. Или что, недостаточно важно? Ничего бы не изменилось, если бы я не объяснил. Но нет, ты же загнул свою линию! — Важно, конечно. Просто, — я запинаюсь от сдавившего горло спазма, — я не предположил. Борис с нервным смешком дёргает плечом, прикладывается к вину и выпивает бокал до дна, потом оставляет его и снова берётся за вилку, чтобы приступить к рулету. — Да знаю я, что не предположил, — отправляет в рот кусок, блеснув жемчугом зубов, пережёвывает, улыбается уголком рта, — Ну а ты? Ты-то сам когда планируешь со своим разобраться? Я подливаю ещё вина — и себе, и ему. — Главное, чтобы к зиме всё решилось. Не хотелось бы Рождество праздновать у черта на куличках. — Имеет смысл. А ведь взгляни: вот ты со своей мебелюхой закончишь, и вдруг я к тому времени выйду, ну и всё, чистенькие да в новую жизнь! Ну, не мрачней ты, как будто я на войну ухожу. Наоборот же. Разве не этого ты хотел? Я вздыхаю в ответ: — Да, этого. Борис снова тянется и снова берёт меня за руки, но на этот раз вырывать не хочется. Только взять ещё крепче. — Я бы хотел остаться с тобой. Вот, веришь мне или нет, хотел бы! Думаешь, я и сам не замотался уже эти круги наворачивать? Подошёл - отступил, и потом снова так, и снова? Нет уж, спасибо, мне по самые гланды хватило. Но, — Борис улыбается, стоит мне самому стиснуть его пальцы, — так нужно. Вот и всё, Поттер. Ты только там это, не гуляй, а? А то я расстроюсь, снова подсяду! Он снова усмехается, но теперь уже легче, не так напряжённо. От этого легче и мне, но не совсем. Я привык к его кудрявой макушке посреди зевающих лопнувшими чемоданами аэропортов, привык засыпать с закинутым на себя бедром и сжимать острую коленку, привык иногда бронировать не одноместные, а двухместные номера в отелях, которые никогда не видел раньше и едва ли увижу впредь. Привычка — вторая натура. Натура, которая больше не нужна.

***

Снег облепляет стекла очков и летит в лицо сразу же, стоит мне выйти из такси. Я неуклюже оглядываюсь по сторонам, на припорошенные деревья и прогуливающийся прохожих, на вход в «Бемельманс» в попытках выловить знакомую макушку взглядом, как вдруг чувствую настойчивый хлопок по правому плечу, дёргаюсь, но справа никого не оказывается, и тут слышу знакомый лающий смех. — Поттер! Внутри вмиг что-то обрывается и летит вниз, как в лифтёрную шахту. Я оборачиваюсь через левое плечо. — Борис… Борис — снежинки запутались в волосах, он без пальто и в чёрных брюках в тонёхонькую серую полоску, — щелчком отправляет сигарету в урну и, хохоча, сгребает меня в объятия прямо посреди людей. Стоит только его рукам окольцевать меня, как я, оторопевший, оживаю и хватаюсь за острые плечи, чувствуя, как прогибается внутрь грудная клетка и как мысли, подстёгнутые, точно олени в волшебной упряжке, трогаются с места. Борис пахнет табаком, старым, осевшим в памяти одеколоном и морозом. Когда он отстраняется, я, наплевав на всё, обхватываю его лицо ладонями. Щёки румяные от холода — долго меня ждал? — и налиты здоровой краснотой, лиловые венки на веках побледнели, как и синяки под глазами, кожа гладко выбрита. Сказали бы мне, что Борис когда-то станет таким — я бы не поверил. Но он улыбается так же бесстыдно, с такой же былой хитростью, и уголки губ растягиваются так знакомо, как я и представлял себе все эти месяцы, потому что это, слава богу или кому-то ещё, по-прежнему Борис. — Не узнал, да? Не узнал? Засранец, — Борис довольно скалится, заползая руками под пальто мне на талию, — так и думал! — Ты так посвежел, — лопочу я, и Борис, подмигнув в ответ, откидывает со лба чёлку. А потом прислоняется ближе и целует. Встаёт ближе, бёдрами к бёдрам, ладони уложив на поясницу, и нас, остановившихся посреди улицы, прямо как в какой-то мелодраме, со всех сторон обходят, чертыхаясь, люди, и метель только поднимается, поднимается, а Борис меня всё целует и целует — смотри, Нью-Йорк, любуйся, Верхний Ист-Сайд. Мне выкручивает позвоночник рвение Бориса, передающееся мне через кожу, через её поры, через волны исходящего от тела тепла — первородное рвение к тому, чем грезишь долгое-долгое время. От древних людей, выскабливающих на глине карту звездного неба, до лунных первопроходцев и набухающим мыслям об экспедиции на Марс. Холодный нос упирается мне в щёку, неудобно давит оправа моих очков. Губы у него сухие и тоже холодные, но не серые, как раньше. Я обнимаю его, пропустив руки подмышками и абсолютно не заботясь о мнении окружающих, и чуть тяну на себя вверх, как девушку, от чего Борис приподнимается на носках и — вдруг! — прикусывает меня за нижнюю губу. Не до крови, но отрезвляет. Я выпускаю его из рук. — Да пошли внутрь, а? Я себе уже всю задницу отморозил. Борис бросает на меня быстрый взгляд и, потирая плечи, спешит к дверям, а я, как идиот, смотрю на его выглянувшие из-под брюк тонкие щиколотки, обтянутые чёрной лакированной кожей ботинок на невысоких — сантиметра четыре, не больше, — но вполне подходящих для того, чтобы под ложечкой засосало, каблуках. Я был в «Бемельманс» всего один раз — место приличное, но это всё-таки бар, и с клиентами встречаться тут бы было моветоном. А был я по прошедшей осени, и понравилось мне тут, надо сказать, сразу. Роскошный зал, всё оранжевое, жёлтое, из абажуров сочится сладкий, словно медовый, свет, на стенах — росписи, как в раритетных детских книгах, в лакированном дереве частых столов вся эта красота отражается, бликует круглыми пятнами, а за барной стойкой блестят, словно многоуровневое брильянтовое колье, ряды слёзно-чистых фужеров. Но теперь, под Рождество, тут ещё прекраснее — под потолком крупные, как грейпфруты, белые шары гирлянд, справа от живого оркестра торжественно сверкает ёлка. Украшения на ней в тон убранству — золотые, красные, медные. Гирлянда весело подмигивает, словно вторит каждому слову таких же нарядных посетителей. Столы все заняты. Кроме одного — и мы с Борисом садимся за него. Думаю, каждому жителю Нью-Йорка вместе с совершеннолетием добавляется убеждение, что тут прекрасные алкогольные коктейли, да и в принципе, вся выпивка. Передо мной высокая бутыль «Турмхоф» и блюдо аппетитной закуси. Колени Бориса под столом касаются моих. Он сосредоточенно разливает красное сухое, «Ролексы» блестят от огней, чёрные волосы блестят тоже — это от подтаявших снежинок. Будущее, которого у нас не могло быть, счастливый конец — или начало? — истории, который не мог произойти. Борис уже собирается поднять бокал, но вдруг поворачивается на живой оркестр. — Тьфу, не люблю я этот блюз, — он морщится, и я тоже смотрю на музыкантов. Женщина в красном — её платье отражается в крышке рояля вместе с горящей елью, — закрыв глаза, растягивает гласные в микрофон. Как вязкая патока, оседающая сладостью на языке. Black is the color of my true loves's hair, Of my true love's hair, of my true love's hair. А судьба, кажется, всё ещё не теряет самоиронию, как забавно. И так, вдруг думается мне, ожидаемо. Я возвращаюсь взглядом к столу, беру в руки фужер. — А мне нравится. Борис непонимающе изгибает бровь, усмехается, будто так и хочет сказать какую-то колкость, а потом, как ни в чём и не бывало, поднимает свой фужер в воздух. — Да плевать, в самом-то деле, — он улыбается, на левой щеке проступает узкая ямочка, — Ну, Поттер, за нас? После первых глотков я невольно бросаю взгляд на его сгибы локтей, и Борис, будто только этого и ждавший, с готовностью закатывает рукава кашемирового чёрного свитера. — Да чистенький я, чистенький, смотри! — у него обычная бледная кожа, обычные синие вены, хотя для Бориса этот эпитет неприменим в принципе, — Любуйся, раз можешь. Доволен? — Как ты сам вообще? Как оно? — я смотрю на его пустую руку, вытянутую до середины стола ко мне, и от этого вдруг накатывают воспоминания из разных периодов нашей жизни. — Честно? — он тут же прижимает ладонь к сердцу, — Вообще пиздец, врагу не пожелаешь. Клянусь, думал, подохну. Все эти длиннющие коридоры рехаба, врачи постоянные, такие же торчи туда-сюда шатаются, как живые трупы, горы таблеток, капельницы, иголки. Меня там только, кажется, на кол не сажали! Но ладно, надо отдать должное, всё сделали в лучшем виде. Я уж и не думал, что такое бывает, веришь, нет! — Верю я, и я этому рад, Борис. Очень рад. — улыбаюсь ему, чувствуя, как за рёбрами медленно, но верно оттаивает ледяная корка, — Ты быстро вышел — даже к Рождеству успел, как обещал. Борис согласно кивает, отправляя в рот королевскую креветку в кляре. — Ну так! Они мне там такие колёса повыписывали, закачаешься просто. Я аж прихерел сначала, так сильно вмазало, чуть ли не сильнее, чем с наркоты. И сейчас у меня этих пилюль тьма-тьмущая, как будто мне седьмой десяток, честное слово. Не ожидал, что скажу, и всё-таки! Я ведь реально пожалел, что с этой дрянью связался — так меня косило. Хотя я скотина живучая, попробуй-ка меня достань, как же, ага. Ой, господи, Поттер, столько всего. Столько всего! Но стоило того, да? Он улыбается, задев белыми зубами нижнюю губу, и меня снова, как волна горячего воздуха, обдаёт память. Парковка, «Щегол», тёмные, как следы чёрных каблуков, синяки под глазами. И это того по-прежнему стоит, да, неизменно стоит. И все эти ломки — от героиновой ломки невозможно умереть, но она так мучает, что лучше бы умереть, потому что ты бьёшься в конвульсиях по двадцать пять часов в сутки, вопишь от боли, словно тебе на живую отпиливают ноги и руки, но не голову, а ты об этом и мечтаешь — лишь бы этот кошмар скорее закончился. А потом ничего, заканчивается. Для всех по-разному, конечно, но заканчивается. Некоторые сидят вот так — с улыбкой, со здоровым взглядом и без дыхания Смерти от передозировки в затылок. — Шутишь, что ли? Да. Стоит. Борис настойчиво двигает блюдо ко мне. Потом подливает ещё выпить. — А, в общем, — он, хохотнув, облизывает губу с винным пятнышком, — когда мне уже было не так паршиво, ко мне повадилась Мириам — носила русские книжки. Говорила, мол, давай-давай, приводи своё серое вещество в чувство. А что мне оставалось? Ничего! Господи, — и снова рука к сердцу, — я думал, у меня голова по швам затрещит, так много я читал. Чуть полегче становилось — и я хватался за книгу. Да я в жизни своей столько не проводил времени в обнимку с томиком! Но я Мир благодарен, конечно. Потрясающая женщина, попробуй таких поискать. Пробилась ко мне, настояла на своём. — Ох, Мириам, — я вспоминаю её стервозно-красивое лицо и тяжёлый, как прицел, взгляд, — а она сама как? — Она-то? Лучше всех, ей богу! Уже в декабре заявилась ко мне, говорит, мол, всё, Борис, я тебе не наседка — на ноги поставила, сдохнуть не дала, так и ты теперь дай мне пожить. Ну, и что ты думаешь? Умотала со своей девчонкой в Испанию, говорит, всегда посмотреть на корриду хотела. Ай, чертовка! До сих пор ведь там. У меня вдруг даже «Турмхоф» встает поперёк горла. Я, прокашлявшись, таращу глаза на Бориса. — Девчонкой? — Тебя это удивляет? Как будто это по ней не видно! — Борис прячет смешок в бокале, — Я это ещё сразу смекнул. Да и счастья-здоровья, совет да любовь, как говорится. Нам что ли про это рассуждать, ну? Я не сразу, но всё же согласно киваю, и, пытаясь говорить серьёзно, вытираю руку салфеткой. — Ну, а кто ещё приходил? Жена-то твоя передачки таскала? — Ой, иди нахуй! — Борис, гоготнув, пинает меня под столом острым каблуком — я от неожиданности ойкаю, врезаюсь — бам! — коленкой в дерево, Борис стремительно ловит покачнувшуюся бутылку, и нас пробирает на смех, наконец. Ещё в январе, и было это в Мюнхене, Борис пошёл за сигаретами, оставив файл с документами, напиханными в него кое-как, на прикроватной тумбочке со своей стороны кровати, а я, заскучавший от серости за окном, решил привести этот ворох в божеский вид. Борис и документы вообще мне представлялись до смешного несовместимыми вещами, но что меня рассмешило ещё больше, так это отсутствие сертификатов и о браке, и о разводе. Я, конечно, решил сначала, что он просто их не перетаскивает с собой из одного конца мира в другой, но месяц спустя, когда усреднился февраль, я вспомнил об этом, и в Управлении записями мне любезно подтвердили другую догадку — таскать-то ему и вовсе нечего было. — Я тоже умею припоминать грешки! — Борис с озорством грозит указательным пальцем, зажав большим и средним предпоследнюю креветку, — Как ты Барбурам мозги пудрил, да тех же клиентов за нос водил. У кого из нас рыльце не в пушку? — Кстати, о Китси, — я опускаю взгляд на лакированную столешницу, но и в ней отражается Борис, — помолвку мы расторгли. Борис замирает. Взлетают вверх брови-чайки. — Да ну? — Мирно всё прошло. Ну, — я пожимаю плечами, — относительно. Расстроил её, расстроил всю семью. Но она, кажется, не удивилась совсем. — Да ты с вашей же помолвки и сбежал, ещё бы она удивилась! — А кто меня с неё увёз? Не ты ли, Борь? — Это как-то меняет смысл моих слов? — Борис с довольным оскалом откидывается на спинку стула. — Резонно, — я хмыкаю и подливаю ещё вина. Мы уже успели уговорить бутылку почти полностью. Борис выпрямляет спину и, упираясь локтями в край стола, смотрит на меня. Между рёбер вмиг мешаются теплота и волнение, от них по коже, как по далёкому миражу в зной, пробегает рябь мурашек. Ноги под столом слабеют. Мне до глупостей невыносимо хочется вдохнуть запах его волос, мне хочется, протянув руку, тронуть родинку на щеке. Улыбка Бориса вспарывает меня, точно раскалённый нож входит в масло — беспрепятственно, плавно, и смертельная рана по краям подтаивает. Сидящие вокруг нас люди с подвижными сверкающими лицами разговаривают, гримасничают на эмоциях, гладят ладони любимых и смеются, глядя в глаза друзьям. Люди сжимают плечи друзей и улыбаются, глядя в глаза любимым. А у Бориса с левого глаза падает ресница. И тут он сам касается пальцами моих — сначала просто касается, потом наползает всей жилистой кистью и сжимает в ней мою. Мир — жёлтые стены, гирлянды, звон бокалов, — заворачивается вокруг нас, как лассо, стягивается в одной единственной точке. У Бориса руки давно оттаяли, они сухие и горячие, а взгляд — всё та же длинная, медленная игла, прошившая календарные листы всех этих прошедших лет насквозь, от последнего дня в Вегасе до первого дня в Нью-Йорке. — Ой, Поттер-Поттер, — усмехается он, когда я сконфуженно смотрю в сторону, и убирает ладонь, напоследок мимолётно, как будто в напоминание о чём-то, коснувшись кончиками пальцев моих костяшек. От его улыбки я чувствую себя обнажённым, но не перед ним — перед ним не страшно, а перед всеми теми людьми, которым нет до нас дела. — Подумать только, — посмеивается Борис, вытряхивая последние капли вина в бокал, — Как будто порядочные люди, сидим с тобой тут, значит, в канун Рождества, в приличном месте. Почти семейный ужин! Только обед, ну, ты понял. — К слову, о семейном ужине, — я подсовываю смятую салфетку под край блюда, — приходи к нам с Хоби сегодня ночью. Ещё Пиппа приедет. — И приду. Я уж думал, что ты не позовёшь! Испугаться успел, подумал, зачем подарки-то покупал? — лицо у него светится начищенным самоваром, и мне становится неловко, — Только я сначала к себе заскочу в номер, надо кое-что мне там. Прогуляйся-ка и ты со мной. — Конечно, — я, всё ещё сидя за столом, накидываю на шею шарф, — а что такое? — Прогуляйся. — с бархатной настойчивостью повторяет Борис. И мыском ботинка заползает мне под брючину. Возвращаюсь к Хоби я в шестом часу, когда город уже накрыла предпраздничная ночь — вокруг стволов деревьев обмотаны сверкающие ленты, на витринах пёстро подсвечиваются белые фигуры снеговиков и медведей, ворочают руками куклы Санта-Клаусов и оленей, и у меня, как на воре — шапка, о чём с хлёсткой иронией любит припоминать Борис, на лопатках горят длинные красные полосы. И даже рутинная рождественская подготовка — литр вина, три звёздочки гвоздики, помешивать на огне, «Достань, пожалуйста, противень» — не вытесняют до концах мысли о скрипе матраса, о чужом весе на своих бёдрах, который, раньше посещавший меня только в разгорячённые душем секунды, теперь вдруг снова набухает, обретает цвет и форму, и эти мысли то приходят, то уходят, как скачущая игла в швейной машинке, для того, чтобы обосноваться окончательно тогда, когда за окном уже несколько часов темно как в чернильнице. В дверь бескомпромиссно звонят четырежды. Хоби хмурится и кидает взгляд на старинные часы: — Пиппа? Открой ей, пожалуйста. В дверь уже не звонят, в неё стучат где-то внизу, и я даже знаю, как блестит этот лакированный мысок ботинка на каблуке. Я, сдерживая придурковатые смешки, вытираю ладони о фартук и иду к двери. Щёлк — и внутрь врывается холод. — Джингл беллз! Джингл беллз! — с издевательски ужасным акцентом напевает возникший на пороге Борис, у него всё пальто в снегу и к груди прижата авоська с душистыми мандаринами, — ну и погодка там! — С Рождеством, Поттер, — вдруг весело гнусавит мне Юрий, показываясь в проёме сзади Бориса. Борис отодвигается от прохода, и Хоби выходит к нам именно в тот момент, когда Юрий заносит внутрь огромную плоскую коробку, обёрнутую красной бумагой, а Борис, вымокший до нитки и лохматый, приникает холодной после улицы щекой к моей шее так, как обычно делает, чтобы я его обнял. — Борис? Здравствуй, — Хоби от неожиданности его появления застывает, сжав в руке кухонное полотенце, — А это что? С белозубой улыбкой Борис, задержав правую ладонь у меня на груди, выглядывает из-за плеча и кивает на коробку. — То есть, как это? — он смахивает со лба мокрые кудри, у него румяные щёки и на бровях с ресницами прозрачные капельки, — Это подарок, конечно! — Ох, Борис, не стоило. — Хоби хмурится в привычной ему смущённой манере. Борис отступает от меня и встаёт прямо перед ним. — Нет уж! Это — одна из мелочей, которую я вообще могу сделать, и я их сделаю. — Спасибо тебе, Борис, — отвечает он и, бросив на меня короткий взгляд, добавляет с улыбкой, — и спасибо, что пришёл. Борис в ответ тоже улыбается своим ровным жемчугом и, похлопав растроганного Хоби по локтю, обнимает его — прямо так, будучи в уличной одежде. Хоби это, кажется, совершенно не смущает, он хлопает Бориса по спине, и я чувствую, как ухает в груди сердце. Я поворачиваюсь на Юрия, уже собравшегося уходить. — Может, поужинаешь с нами? — мой вопрос звучит неловко, словно я домохозяйка в застиранном фартуке и бигудями на голове, и тут Борис оборачивается к нам. — Отпусти человека на свой праздник, эй, — он хлопает меня по лопаткам — аккуратно по саднящим росчеркам. Я дёргаю плечами. — Да, я пойду. Не серчай, Поттер. И счастливого Рождества, — повторяет Юрий и тоже в привычной своей манере обхватывает мои плечи крепкой рукой, — хорошего праздника! — Ну и пурга, жуть! — Борис стряхивает с плеч налетевший снег, когда я, распрощавшись с Юрием, закрываю дверь, и топает каблуками по полу, — Я и не думал, что тут может так снежить. — Ты прав, мы все не думали, — Хоби усмехается ему, и от улыбки у него вокруг глаз расползаются лучиками морщины, — тут лет пятнадцать таких снегопадов не было. Прямо-таки сказка, не иначе. — Вот как ты ушёл, — Борис стучит пальцем мне по плечу, — так он и повалил. Я уж думал, тебя там по дороге засыпет. — Вы виделись? — Хоби переводит удивлённый взгляд на меня с Бориса. — Ну да, мы обедали вместе, — он стягивает пальто, и с него осыпается ещё больше белых хлопьев, потом с хитрым прищуром косится на меня, — или Тео не сказал? — О, вон как, — отвечает Хоби, кивая, словно ничего необычного не произошло, хотя, на самом-то деле, необычного действительно не случилось ни грамма, — Что ж, хорошо. И добро пожаловать, конечно. — возвращает Борису тёплую улыбку и уходит на кухню, откуда вкусно тянет индейкой. У Бориса под пальто оказывается ёлочно-зелёный свитер — почему-то вспоминается мама, а потом и то, как год назад в Антверпене я дрожащими руками стягивал с него другой свитер — синий и со славной голубой снежинкой на всю грудь. — Ты не в чёрном, — почувствовав, как от неловкости у меня сдавило горло и вспотели ладони, я кашляю и невзначай оглядываю Бориса, — я удивлён. Ты что, решил сменить имидж? — Не-а, павлиньих перьев в заднице ты от меня не дождёшься, и не мечтай. — он, хохотнув, суёт мне в руки пальто и авоську мандаринов, мол, встречай, хозяин, гостя дорогого, потом смотрит на зелёный рукав и убирает с него ворсинки, — А это так, просто, чтобы с вами на одной волне быть. — и щёлкает меня по носу. Я в ответ щипаю его под ребром, и он с тихим смехом, будто мы мальчишки, забредшие в церковь, хлопает меня по руке. Я вешаю его пальто. Он рассматривает сверкающие по дому гирлянды, пушистую ёлку с гроздьями шаров, новых и старых игрушек, пробегается взглядом по зажжённым ароматным свечам: — Ну и ну, — присвистнув, ухмыляется мне, когда я поворачиваюсь к нему от вешалки, — да я как будто в фильм попал или дрянной капиталистический журнальчик! Ни за что бы ни поверил, что ты так украсишь дом. — Это не я, — я чувствую, как краснеют мои уши, и понижаю голос, — это Хоби. А я отказать ему не могу, знаешь ли. — Да брось, — он дружелюбно бодает меня локтём, — красиво же вышло. Я помню, да, мы считали эти все шары, огоньки тем ещё отстоем. Глупостями для сопляков. Но какой пацан не хочет казаться крутым, когда измывается над праздниками? И тут он прав. Но какое счастье, думаю я, что Хоби благоразумно решил отказаться от традиции с омелой. Борис тотчас оглядывается: — А где Попчик? — Спит у меня. Вроде. — я смотрю в глубь дома, — Знаешь, за последнее время он так сильно устаёт. — Тогда я пойду проведаю старину, ладно? Я так по нему скучал, ты просто не представляешь! — О, я уверен, он тоже по тебе скучал. Борис улыбается, и меня заполняет до краёв щенячья радость настолько, что взаправду хочется заскулить, когда он, ради меня удостоверившись, что мы остались одни, кладёт руки мне на плечи и мажет по щеке обветренными искусанными губами. Когда он уходит в мою комнату, я, постояв на месте и сделав пару глубоких вдохов-выдохов, уношу на кухню мандарины. Там ко мне поворачивается от разделочной доски Хоби: — Борис так изменился. Я чувствую, как внутри все сжимается в тугой узел. — В каком смысле? — Кажется, что во всех, — Хоби расслабленно пожимает плечами, — и определённо в лучшую сторону. А вообще, предложи ему выпить? Я с задумчивой медлительностью снимаю фартук, потом беру два стакана и поворачиваюсь к кастрюльке с глинтвейном. — Да, думаю, с мороза ему не помешает горячего. Когда я захожу в гостиную, Борис сидит в кресле и, задумчиво щипая себя за мочку уха, переговаривается по телефону, но тон у него не такой уж задумчивый — он ухмыляется, смеётся и от улыбки прикрывает глаза. Заметив меня, он поднимает озорной взгляд и одними губами говорит: «Мириам». Около ёлки забавно стоит огромный подарок для Хоби — под дерево он, конечно же, не влез, и теперь выглядит как выброшенное на берег судно. Под самой ёлкой вдруг виднеются ещё три новых свёртка. Борис замечает мой взгляд и, эмоционально распрощавшись с Мириам и ещё раза три поздравив её с наступающим Рождеством, поясняет: — Это не только тебе и Пиппе, но и Попчику, конечно! Разве я мог забыть старого друга? — и, подмигнув, добавляет, — тебе, кстати, от Мириам привет, счастливого Рождества, всех-всех благ, тра-та-та. Не парься, от твоего лица я уже поздравил. — Даже так? Спасибо большое. — я протягиваю ему глинтвейн. — Но ты ей сам позвони как-нибудь потом. Она столько всего сделала, — лукаво улыбается в ответ Борис и громко отхлёбывает из стакана. Между нами повисает тишина. Но она, как ни странно, не напрягает — эта тишина не та, когда от напряжение не вымолвить ни слова, это тишина, когда слова просто не нужны. Они бы только надломили эфемерную, хрупкую яркость момента и сбили бы с ритма тёплую вибрацию праздничных фотонов. Я стою, засунув свободную от стакана руку в карман, смотрю на фонари за окном и на чёрные кудри Бориса — Борис облизывает винные губы и подцепляет пальцем лимонный ломтик. За окном летят мелкие белые мушки. С кухни слышится, как Хоби стучит посудой. Кажется, он достал индейку из духового шкафа и теперь достаёт блюда — на одно больше, чем планировал. Борис всё так же проваливается в кресле, расставив ноги, и его блуждающий взгляд цепляется за Попчика. Тот цокает в комнату и садится перед ёлкой. Переводит взгляд чёрных мутных глазок с меня на Бориса и обратно. Борис улыбается псу, потом поворачивается ко мне. — Вот скажи мне одну вещь. — начинает он, и я невольно напрягаюсь. — Что же? — Я знаю, что спрашивал это уже год назад, — Борис усмехается скорее по привычке, — но всё-таки, многое поменялось. Ты счастлив? Я смотрю на него невыносимо долгий миг, и лицо у Бориса нежно окрашивается от гирлянды то красным, то золотистым. Выдержав паузу, отвечаю: — Куда счастливее прошлого, пожалуй. Бориса такой ответ, кажется, почти устраивает. Он довольно хмыкает и зачем-то встаёт на ноги. Я слежу за его движениями: — А ты? Борис начинает медленно обходить ёлку, с напускной внимательностью рассматривая украшения. — Смотри, — говорит он и на секунду направляет на меня взгляд исподлобья, — дважды два — четыре. Я смотрю на его белую худую руку, которой он поправляет гирлянду. — Дальше что? — продолжает он, медленно скрываясь за зелёными ветвями, как лис, — вода мокрая. Его острые колени прорезаются через ткань брюк, когда он делает шаг. — А я, — закончив свой круг, он встаёт передо мной и тычет пальцем в грудь, — а я — счастливый. — Правда? — я изображаю удивление. Борис с довольным оскалом кладёт руку мне на шею. Я в свою очередь кладу ему ладонь на поясницу — кожа даже через свитер горячая-горячая. Губы красные-красные. Борис шагает ближе, проводит пальцами по воротнику свитера, задев ногтём позвонок, и я, прислушавшись на всякий случай к шуму воды на кухне, перехватываю его пороховой взор. И вдруг — резкая трель звонка. — Пиппа! — радостно восклицает Борис и заключает её в объятья. — Борис! Здравствуй! Пиппа смеётся, обхватывает его руками, а, когда Борис отпускает её, протягивает те же руки ко мне — и я чувствую, как её зелёное пальто нагрелось от тепла Бориса. — Тео, — улыбается склонившемуся мне она в плечо. Её волосы пахнут чем-то новым — я не помню этого цветочного душка. Тут же выходит Хоби, и Пиппа, завидев его, тут же размыкает руки и тянется к нему. Хоби с улыбкой прижимает её к себе. К нам прибегает Поппер, попутно обнюхивает ноги Бориса в который раз и, остановившись перед Пиппой, оборачивается на меня и смотрит так, как будто это я только вошёл, а не она. У неё с собой оказываются печенья — имбирные, с разноцветной глазурью, точно сказочный Пряничный домик разобрали на кирпичики и перевязали коробку с кирпичами праздничной лентой. Под ёлку она кладёт почему-то три подарка. Я озадаченно смотрю на Бориса — он отворачивается, заболтав Пиппу очередной чепухой. Хоби ставит на стол рождественский ужин. — Как будто у меня снова есть семья, — быстро шепчет Борис мне на ухо, когда мы садимся за стол. Я не успеваю ответить, но по спине пробегают тучной волной мурашки. Я-то могу согласиться, у меня-то она была когда-то — с праздничными блюдами, с подарками от Санта-Клауса, с оставленными на ночь печеньями с молоком. — Как у тебя дела? — Хоби разрезает индейку жужжащим ножом. У Пиппы улыбка баюкающая, светлая, но всё равно не моя. Отвык ли я? Пожалуй. — Замечательно! Только вот в Лондоне дождливо очень. Всё гирлянды намокли, — она хихикает. Борис с довольным смешком откидывается на спинку стула. — Ой ли! Да у вас там, в Лондоне-то, всегда промозгло! И даже чай на каждом шагу, вот эту вот гадость, пьют с молоком — это ж что за дикость такая, а? Медовые глаза Пиппы вспыхивают искорками азарта, она заправляет волосы за уши и подаётся вперёд, точно от одних только слов Бориса вся оживает и вспыхивает. А кто — нет? — А вот тут ты неправ! Ты, наверно, ходил в неправильные места. — Да? — Борис наигранно изумляется, и я вижу, как трудно Пиппе не засмеяться, — А что, есть те, где всё не так тоскливо? Пиппа широко улыбается. — А вот приезжайте к нам, и я вам покажу. — И приедем! — с запалом отбрасывает Борис. Я вижу, что он по-настоящему рад, когда он поворачивается на меня и смотрит почти что с нежностью, — Ведь да, Поттер? От какого-какого предложения, а от такого отказаться невозможно, м? — Безусловно. Мы с удовольствием. Хоби поднимается со своего места, чтобы разлить нам всем шампанское, а Пиппа, стоит ему занести бутылку над её фужером, вежливо отказывается и опускает глаза в тарелку. — Почему ж так? — Борис изумлённо поднимает брови. — Ну, — она снова смущённо улыбается, — на то есть причина. Произошло много нового. Мы… Мы с Эвереттом планируем ребёнка, поэтому пить мне не стоит сейчас. Эверетт. Ребёнок. Пиппа и дети — для меня звучит это даже дико, но не так, как с Борисом было, конечно, и всё равно её слова падают на пол подшипниковым шариком и катятся до наших ушей гулко и громко, хотя странно было ожидать чего-то иного. Борис поднимает свой бокал. — Вот это да. — говорит он с удивлённой и торжественной ухмылкой, — Ну а мы, значит, выпьем и за тебя. За новую жизнь, а? — За новую жизнь, — соглашаемся мы с Хоби, и над столом звенят бокалы. Звенят они и дальше — стеклянный искрящийся смех, пузырьки пляшут, пронзённые светом огней. Болтовня, корица и бергамот. Попчик крутится у наших ног, Хоби между делом подкладывает Борису индейку. — Ты чего? Нормально? — обеспокоенный молчанием Борис тихо обращается ко мне между делом. Его ладонь ложится мне на бедро под столом, но я не уверен, что это незаметно. — Всё хорошо. И всё хорошо. Говорить просто не хочется — шампанское и вино медленно раскачивают нейроны, ускоряют кровоток, и всё, о чём только можно мечтать, заключает в шуршании разговорах других людей, моих людей. В них хочется раствориться, исчезнуть, вдохнуть полной грудью праздничные флюиды и забыть наконец-то о прошлом. Впереди новая жизнь. Моё Рождество перестало быть праздником с того момента, как умерла мама, и я не помню ни один счастливый праздничный день оттуда же. Но у меня был Вегас и Амстердам — они, не стану лукавить, выбились бенгальскими огоньками из целой вереницы перегоревших лампочек. И почему? — И, знайте же, я очень рад, — Борис как-то вскидывает подбородок и улыбается Хоби с Пиппой, — отмечать наше с Поттером третье по счёту совместное Рождество. Особенно в вашем замечательном кругу. Бог любит троицу, это точно! — Ты не веришь в него, Борис, — я опускаю беззлобную колкость, за что всё равно получаю осуждающий взгляд от Пиппы, — чтобы так говорить. Борис мимолётно хмурится, словно задумавшись, и качает головой. — Я, может, и не верю, — он жмёт плечами, — но он-то любит. Время клонится к полуночи, всё вибрирует по нарастающей, увеличивая частоту предпраздничной предвкушающей дрожи, кажется, каждый атом и каждая молекула запевает свою тоненькую рождественскую песню. Борис вдруг хлопает по карманам и пьяно тычет мне в плечо. — Поттер, пошли покурим, а? — Ты можешь курить тут, — возражаю я, — иначе мы Рождество прозеваем. — Да ты посмотри, какая там красота! — он тычет в окно, где снова вихрятся в танце снежные хлопья, и его тон приобретает нетерпеливый и немного по-детски обиженный оттенок, — Ну чего тут сидеть? Поттер? Я смотрю на Хоби и Пиппу в поисках поддержки, но Пиппа спокойно чистит мандарины, а Хоби и вовсе пожимает плечами со снисходительной улыбкой: — Успеете вы. Не прозеваете. Чёрт, думаю я. Чёрт возьми, думаю я снова, когда Борис тянет меня за собой, а ноги у меня мягкие, точно пластилиновые, и сломанная дрожью рука кое-как влезает в рукав пальто. Для тех, кто хочет пить и не пьянеть, есть несколько правил: не чередуй градус, не кури в процессе питья и не выходи из тепла на мороз слишком резко. Но Борис-то из каждого свода запретов делает планы на день. Ловкость рук и никакого мошенничества. Мы поднимаемся от двери наверх и опираемся поясницами на перила. — Слушай, Поттер, — Борис нервно чешет нос и срывает обёртку с сигаретной пачки, — я тут сказать кое-что хотел. Ах, ну понятно. Я вдыхаю морозный воздух, поднимаю глаза на танцующие перед фонарём снежинки — они дёргаются туда-сюда как мушки или бабочки-капустницы, и я лениво смотрю на их незамысловатую пляску. Борис резким движением головы откидывает чёлку, чтобы посмотреть на меня. — Если это опять философия, то я сейчас не выдержу её, — честно признаюсь, когда его взгляд становится совсем уж пристальным. Борис пожимает плечами, ковыряясь ботинком в снеге. Его налетает всё больше — крупного, рыхлого, как сухие мюсли, которые так любит Китси на завтрак. — Ну, если не выдержишь, так ты хоть послушай. Ну не могу я это в себе держать, оно мне мозг уже выжгло. Пожалей, а? — Ладно, ладно. — я протягиваю руку, смахиваю ему с воротника крупный белый ошмёток. — Помнишь, я тебе тогда, год назад, сказал, что от тех, кого любишь, надо держаться подальше? Что, дескать, они тебя и прикончат. Помнишь? — Ох, это.. — я вздыхаю, — Помню. Ну и что? — Я всё это время не мог выкинуть свои же слова из головы. Глупо, правда? Очень. Но что ж я мог поделать? Вот лежал, смотрел на капельницу в рехабе и думал о том, что тебе наговорил. И вот что я тебе скажу сейчас: я был неправ. Ну, частично. — Борис усмехается, шмыгает насморком, — Я правильно думал, что люди, которых любишь, убивают тебя. Как водка, как яд. Как героин, если хочешь. — тут он саркастично вскидывает брови, — Может быть, как динамит — бам! — и нет ничего. Но разве это плохо? Разве плохо, что что-то в нас рушится и падает? Ведь, ты понимаешь, свято место пусто не бывает. Я уже говорил, что чтобы выиграть, иногда надо проиграть. Такая уж природа нашего мира: на месте обломков построят новое здание, дырку в стене завесят картиной, порванную одежду или зашьют, или выбросят, а потом купят новую на замену ей. И вот в чём вся соль: человек, которого ты любишь, убьёт тебя прежнего, и это правда, да, он несомненно тебя прикончит. Может, конечно, заправду убьёт. А ещё возможно, что, убив не тебя, а что-то в тебе, он разорвёт круг, из которого ты не мог вырваться. На месте побоища обязательно появится что-то новое, и в чём ещё суть нашей жизни, как ни в обновлении? И я люблю эту жизнь, Поттер, — Борис прижимает руку сердцу всего на секунду, но в этой секунде откладывается столько эмоций, что встряхивает и меня самого, — честно, люблю. Но как бы оно ни было, что-то нас точно убьёт. Вот я и решил, что пусть убьют нас те, кого любим мы — это хотя бы не позорно. А в каком уж смысле они это сделают, так это сама жизнь и покажет. Он замолкает, выпустив рваное облачко пара. Глаза у Бориса покрасневшие, как и нос, но они ещё и влажно блестящие, словно от подтаявшего снега, и он то поднимает их вверх, к небу, то пробегается по огонькам иллюминации взглядом. Я и сам не сразу нахожусь, что ответить — хочу уж было взять его за руку, за эту обветренную ладонь с холодным серебром колец, но руки у него заняты сигаретами. Потому я провожу ладонью по его широким, острым, как спинка стула, плечам. В груди в который раз словно что-то прогибается внутрь, давит на сердце, на лёгкие, перехватывая и без того вялое дыхание, и с ровным отчаянием я понимаю, что ещё немного, и грудная затрещит по швам, затопит кровавой тяжестью крыльцо, запятнает багровым месивом снег. Но вместо красного всегда выпадет белый, и начнётся всё заново. — Вот видишь, ты выдержал. Жив-здоров. — первым тишину, как и всегда, нарушает Борис. Он косится на меня насмешливо и будто даже ласково, после вставляет сигарету в рот. — Выдержал, потому что и сам об этом думал. — отвечаю я и тоже зажимаю белый фильтр губами, стараясь намекнуть, что больше ничего не скажу и тему на этом можно закрыть — нет необходимости говорить о таком ему здесь, на улице. Борис не дурак и никогда таковым не был, поэтому он, улыбнувшись, без лишних слов кивает и достаёт зажигалку. Я немного склоняюсь к нему, и красноватое пламя вспыхивает на секунду, окрашивая его ладонь в мандариновый, но тут же тухнет из-за метели. Потому я, чтобы спрятать нежный огонёк от ветра, накрываю его ладони своими, и, пока он снова и снова чиркает искрой, выходит, что мы держимся за руки. Напротив нас пёстро мигает круглосуточная закусочная — одна из тех закусочных, музыка из которых играет так громко, будто и качество еды там соответствующее, но на деле ты получаешь нервно дёргающийся глаз, звон в ушах и содержимое тарелки, на которое без слёз не взглянешь. Борис такие, фыркая, по-русски обзывает «забегаловками» и «шинками». — Пиздец, мне их даже жалко, — вяло ворочает языком Борис с тлеющей сигаретой между зубов. — Кого? — отзываюсь я, чуть не сползая по перилам вниз. — Да гавриков этих, — Борис неопределенно тычет пальцем в сторону неумолчного кафе, где за стеклом стоят гипотетические работники, и смазано заглядывает мне в глаза, — ну правда, ты представь: у всех праздники, а они там ночью, бедняги… Динамики трещат о сердце, отданным кому-то прошлым Рождеством, звук хныкающий и плоский из-за дешевизны самих динамиков, или, быть может, из-за снега, повалившего, как в клипах Эда Ширана или книжонках Джона Грина, крупными хлопьями с тёмно-коричневого — почти глазурь на рождественском полене, — неба. Я вспоминаю, как сильно мама любила эту песню, как насвистывала её, когда мы надевали стеклянные игрушки на пушистые ветви ели. У Бориса из ослабших от мороза и алкоголя пальцев выпадает сигарета. Борис наваливается на моё плечо головой, поднимая лицо к небу, и мне приходится крепче — насколько это вообще возможно, когда мышцы ощущаются не мясом, а, как у ангелочков из детских книжек, святым эфиром, — ухватиться за перила. — Ну и благодать, Поттер. Хорошо. — кажется, ещё чуточку, и Борис поплывёт. Он икает, встряхнувшись всем телом. Снег совсем залепил мне очки — не видно ни зги, но мне и не надо видеть, я и так знаю, как в чёрных глазах отражаются огоньки намотанной на кленовый ствол гирлянды. Проклятущие колонки замолкают, и в моём щедро проспиртованном самим Борисом мозгу загорается слабая искорка надежды на то, что это надолго. Но нет, на колу мочало, начинай сначала. Тихо, словно издалека начинается извечный праздничный хит — включается «Абба». Мне хочется взвыть и прочистить желудок. — Умные люди говорят, что в Новый Год надо входить без долгов, — булькает Борис, стоит только зашептать вступлению, — а ты мне, кстати, ещё с Вегаса задолжал выпускной танец. — Чего-чего? Борис, пошатнувшись на каблуках, подхватывает меня за грудки, как куклу, встряхивает и ставит на ноги — и всё это за пару секунд, за которые мир вокруг успевает закружиться, словно мы на карусели. — Танцуй, говорю, — он ловит меня за руку, сцепляя наши пальцы в замок, а вторую кладёт на плечо, и лицо его, красно-жёлтое, с горящими глазами и белым оскалом, плывёт, — лови момент, Поттер! — Борис, мать твою, я же не умею, — меня заносит вперёд, на Бориса, и в песне, наконец, начинаются слова. — Насрать, насрать, — Борис тянет за собой, разнеженный и пьяный, — просто танцуй уже. Он льнёт ближе, обвивает мою шею, сильнее сжимает мою ладонь своей, когда я кладу ватную руку ему на талию. Борис начинает неловко вальсировать, поддерживая меня, я путаюсь в ногах, чудом не наступая на борисовы черевички. — Вот так, ножками, ножками, — слышится мне, будто тысячным эхом, и я чувствую, как идёт кругом вслед за нашей спиралеобразной траекторией моя голова, — вот так: на раз, два, три. Мелодия — медленная, округлая, — прокатывается волной по головам, закручивает хлопья снега, оседает у меня на плечах, путается в всклокоченных кудрях Бориса, и кажется, что затекает она в каждую кирпичную щель, в каждый дюйм между двумя соседними огоньками гирлянд. Снег усиливается, у Бориса неровная поступь и дрожат колени. Раз, два, три. Мы сами не замечаем, как выходим на пустынную дорогу, но замечаем, что мир становится громче. Раз, два, три. Борис прислоняется виском к моей щеке, и я закрываю глаза. Раз, два, три. Может, у нас и нет ничего ценнее пузыря света из высоких окон и потрескивающей музыки из динамиков. Может, и правда стоит позабыть всё и снова научиться ловить момент. Может, Борис все делает правильно. — О да, — хмыкает Борис, — это куда круче, чем выпускной. — Потому что у тебя его не было. — Нет, Поттер, не поэтому. Борис мажет мокрыми губами по подбородку. Я вслепую подставляю лицо ласковой метели, прижимаю чужое худосочное тело крепче и загребаю ботинками всё больше снега, снег падает мне за шиворот, падает за воротник Борису, и обычно от этого он чертыхается, гундит, а сейчас — нет, и снег тает у меня на лбу. Хочется выть. Или любить весь мир. Если бы нас увидел какой-то случайный прохожий, которому дома не сидится в эту ночь, усталый и без праздничного настроения, но с жестянкой пива в крови и хот-догом в желудке, то он с досадой или, скорее даже, с раздражением, которое накатывает на одиноких людей, подумал бы, наверно, что мы или пьяные, или сумасшедшие, или влюблённые. И поди разберись, какой из трёх вариантов верный — по крайней мере, гремучая смесь из шампанского и вина всё ещё шуршит в ушах. Пройдите мимо нас и простите нам нашу слабость. May we all have our hopes, our will to try, If we don't we might as well lay down and die, You and I. Борис пьяно и неромантично, задевая мою щёку холодным носом, мычит последние строки. Я открываю глаза, пытаясь разглядеть его лицо через стёкла, у меня свитер липнет к спине, брюки, намокнув, тоже облепили ноги, из носа вот-вот потечёт, а челюсть подрагивает от холода, и Борис тянется ко мне, его тёплое дыхание уже почти оседает на губах, как вдруг я, пошатнувшись, цепляюсь пяткой за, очевидно, бордюр, и теряю равновесие. Мы, на пару вскрикнув, валимся в рыхлый сугроб, и с меня слетают очки. — Поттер! — невпопад хохочет Борис, скатываясь с меня в снег, — Ты всё испортил! Мир превращается в одно мутное сверкающее пятно, музыка рассыпается в воздухе. Я не чувствую ступней, и холод забивается под пальто и, неприятно морозя запястья, засыпается в рукава. — Всё было испорчено с самого начала, — я поворачиваю лицо к Борису, а он, встрепенувшись, садится, чтобы с яростно раскрасневшейся физиономией нависнуть надо мной. — Вот тебе и заявление! Вот спасибо! — у него волосы торчат клоками в разные стороны, будто поднятые перья, а глаза живые и блестящие, как у той самой пичужки, — Испорчено — это ещё почему? — Потому что сейчас Рождество, а песня была про Новый год. — я с удовлетворением наблюдаю, как на лице у Бориса мешается негодование с неожиданным для меня облегчением, как меняются лица у тех, кто себе на счастье узнает, что злая шутка — это всё-таки шутка. Он набрасывается вдруг, толкает меня в бок, и я содрогаюсь от смеха, хватаю Бориса, чтобы потянуть на себя, он, тоже расхохотавшись, осыпает меня снегом, хватается за руки, я тяну его за воротник, и мы возимся в сугробе перед забегаловкой, как молодые зверята или дети, и это отголосок даже не невадской возни в пустыне, когда мы раздирали спины и от кислоты кровь казалась зелёной, это отголосок чего-то не менее глубокого, ценного, того, что есть в каждом из нас с самого начала и колышется хоть и изредка, но звонко и волшебно, словно на небе мерцают звёзды или на душистой ёлке в доме, где тебя любят и ждут, пёстро подмигивает гирлянда. И только сейчас, когда я нарочно вспоминаю про Вегас, смутный, как будто на «мыльницу», кадр отслаивается от мозга — я, ещё не настолько пьяный, чтобы всё позабыть, растянулся посреди пыльной дороги, смотрю на созвездие Лебедя, как вдруг Борис, обнажив неровные зубы, шлёпается рядом со мной и судорожно сжимает мое запястье. — Какой же ты придурок, — ласково скалится Борис, когда снова подминает меня по себя и наваливается на грудь, и сразу же продолжает с беззлобной издёвкой, — если думаешь, что я так просто от тебя отстану. Ничего страшного, Новый год через недельку, вот и разведу тебя третий раз, делов-то! И текст будет в тему, если он тебе так понравился. — Что-то я не припомню никакого первого раза, чтобы этот вдруг стал вторым. — я, показательно застонав, отворачиваюсь от него. — Да ладно? Какой же ты всё-таки неблагодарный. — Борис по-собачьи стряхивает снег с головы и с ухмылкой выуживает откуда-то сбоку мои очки, — Год назад это было, ты забыл? Вот это романтика конечно, да! Ты у меня в руках так бултыхался, что всё, включи какой-нибудь вальсок, и ты бы не заметил разницу, станцевал бы свадебный танец не с Китси, а со мной. — Ой, нашёл о чём вспомнить. — я отбираю у него очки и, кое-как смазав с них снежинки, натягиваю холодную оправу обратно на налившееся кровью лицо, — Надо идти. Мы просто на перекур вышли, а ты вон чего. Мы из-за тебя так и Рождество пропустим. — Да успеем, тут идти-то пару шагов, — отмахивается он. — Пошли, Борис. Вставай. — Гляди-ка, шарманка заглохла, — пропустив мои слова мимо ушей, Борис кивает на двери закусочной и пускает смешок, — с чего бы это? И он прав — я всё ожидал, наученный горьким опытом, что из неё заиграет очередной саундтрек для напичканных клише рождественских фильмов, но нет, динамики в христианском смирении молчат. И это мне не нравится — так замолкает обычно мир перед грозой, тишина звенит в воздухе, всё застывает, словно на вечном кадре мгновения до-, и стоит кончиться этому мгновению, как всё заорет, воздух прорежется током, накатит по ушам ударная волна, а ты застынешь посередине ожившего кадра, как распятый. — Вставай, — повторяю и слегка толкаю Бориса от себя, — не успеем. Вдруг что-то тихо свистит там, далеко над головой, откуда снег, как по волшебству, больше не опускается на землю. Борис на долю секунды, надавив ладонями мне на грудь, поднимает глаза в небо. И тут — взрыв, сверхновая, огромный белый цветок на весь небосвод, на кончиках вспыхивают крохотные искорки, хлопок прокатывается по нам, где-то визжат от счастья люди. Мы не успели. Счастливого тебе Рождества, Пиппа! Счастливого тебе Рождества, Хоби! Борис, заглянув в глаза под вторым, цвета лазури с золотой крошкой, распадающимся шаром, обхватывает лицо дрожащими ладонями и целует меня ровно под третьим — оранжевым, как принесённые им мандарины. Счастливого нам с тобой Рождества, Борис.