фратрицид

      Его глаза кажутся Вергилию самой красивой вещью, которую он когда-либо видел. Они не похожи на настоящие — стеклянные, прозрачно-изумрудные, сильно оттенённые призрачно-серым. Не живые. Уже не живые.              Когда-то они были пронзительно голубыми.              Вергилий подхватывает Данте под поясницу, прижимает к себе, и изящным, длинным движением вырывает из груди Ямато. Полукругом расцветают алые брызги на светло-серых камнях. Обдаёт оглушительным запахом свежая, сладкая кровь. Наполовину человеческая. По правде говоря, вся арена, сцена, на которой только что отыграли последние реплики, а актёры вышли на поклон, залита кровью. Тёмной и яркой, как вино, как гранатовый сок, как вишнёвая настойка. Вергилий подбирает сотни сравнений, прокручивает в голове, вдыхает полной грудью острое, пряное. Демоническое естество, питающееся людскими соками долгий месяц, реагирует на запах слишком бурно.              Спазматически напряжённые пальцы Данте расслабляются, соскальзывают с братского предплечья; тихо цокает опущенный ослабшей рукой меч, но до конца так и не выпадает. Рана на груди не затягивается, не срастаются ткани плаща, чёрной рубашки. И внутри костяной клетки хаос — безобразное месиво, что течёт, течёт наружу, быстро сгущаясь и засыхая на краях раны. Кто сказал, что Ямато всегда режет хирургически ровно?              Вергилий смотрит сверху вниз, всегда надменно и насмешливо, и держит Данте так, словно ничего легче нет.              Данте сломан. Игры зашли слишком далеко. Данте сломан, но короткая цепь хрящей, натягивающих тонкую кожу на выгнутой шее, манит слишком сильно. У Данте приоткрыт рот. Совсем мало, тускло поблёскивают обнажившиеся краешки передних зубов. Вергилий прижимает обмякшее тело сильнее, прячет катану в ножны, и ведёт освободившейся рукой вдоль тёплого, обнажённого предплечья, поддевает совсем нежно бинты, кожу перчаток. Переплетает их пальцы, высвобождая из слабой хватки горячий меч, отбрасывая его на землю. Он брату больше не понадобится.              — Ты… — Вергилий улыбается, словно сам себе, растерянно смотрит мимо Данте, на хмурый пейзаж. «Красивый» так и не звучит, потому что это выше его сил. Сказать такое вслух Вергилий не может даже мёртвому.              Это выглядит как самое правильное признание в любви — равнодушно смотрит в низкое серое небо закатившимися зрачками Данте, мягко и робко обхватывает чужое запястье Вергилий. Изо рта тонкими ручьями медленно течёт кровь, скатывается по впалым щёкам, пачкает щетину, бежит за шиворот и впитывается в чёрную-красную ткань, совсем не портя одежду, как думает Вергилий. Он наклоняется ниже, ближе, касается робко губами натянутых мышц. Кожа липкая, полусолёная и полусладкая. Разросшийся в душе демон довольно ощеривается, расправляя крылья, а Вергилий не может сдержать его внутри.              Кожа на спине вздыбливается чешуёй, а между лопаток с приятным жжением появляется хвост. Вергилий обвивает им Данте вокруг пояса, вспарывая острыми наростами братский плащ, и прижимает теснее к себе. Он ведёт свободной рукой вверх по плечу, надплечью, зарывается пальцами в белые спутанные волосы на затылке и приподнимает запрокинувшуюся тяжёлую голову. Всматривается, разглядывает знакомые черты лица. Они почти идентичны его собственным.              Вергилий заглядывает в пустые глаза, равнодушно взирающие на него из-под полуприкрытых век; без запала, без азарта, без жажды победы. На глубине зрачков теплятся ещё остатки боли, неверия и отрицания. Равноценный обмен.              Вергилий прищуривается и подаётся ближе, прижимается губами к окровавленному рту, целует глубоко, прикрыв глаза и чуть сжав на затылке волосы. Вергилию интересно — окоченеет ли тело Данте? Или сразу рассыплется черным жидким пеплом? А может, останутся кости — в знак того огромного человеческого, что переполняло его. Он проникает языком глубже, раздвигая тёплые губы, тянет терпкий воздух, дышит полной грудью.              Данте тонко пахнет огнём, хотя приторный аромат крови почти всё заглушает. Зато ярко и явственно Данте пахнет смертью — Данте пахнет сгоревшим дотла крыльцом и обуглившимися рамами картин, спаленной травой, выжженной почвой, пеплом на остывшей груди матери. Вспыхивают пламенем в голове воспоминания: приоткрытые губы Евы, страх и мольба в стеклянных глазах, огненные блики полыхающего дома. Вергилий давно научился держать лицо на людях и нелюдях, но перед братом ничего не стоит быть искренним.              — Знаешь, Данте, как страшно мне было. Мама выбрала тебя, — Вергилий тепло выдыхает в мокрые губы и утыкается носом Данте в шею. — Моего глупого брата. Знаешь, как страшно в Аду? Когда ты один, твой меч больше тебя в три раза, а из каждой щели норовят вылезти демоны.              Он опускает веки и ему чудится, что Данте обнимает его горячими ладонями в кожаных перчатках. То ли прижимает его к себе, то ли прижимается сам широкой грудью. Кажется, словно мать снисходительно треплет их макушки, нещадно и с заливистым смехом стирая призрачную разницу между ними. Вергилию мерещится, словно он вновь маленький мальчик с разделённой на двоих детской ревностью к матери и тщательно скрываемой тягой к брату. Только что они снова подрались до разбитых носов, а теперь мать заставляет их с милой, но угрожающей улыбкой обниматься в знак примирения. А сейчас они пойдут ловить бабочек на задний двор.              Отрывать бабочкам крылья.              Только этот Данте не пахнет клубничным молоком. Лишь кровью из разбитого носа.              Вергилий сильно зажмуривается и кусает губы. Воспоминания отравляют. Он выпутывает из братских волос руку и подносит её к лицу. На пальцах пепел, кровь и несколько белёсых прядей. Отпихивает от себя Данте почти рефлекторно, испуганно отдёргивает хвост, прячет за спину, коротко пятится. Под ногами жалобно хлюпает пару раз кровь, которая больше не вызывает жажду и голод. Только неясный парализующий ужас. Он ненавидит пепел. Ненавидит огонь. Ненавидит само воплощение жаркой смерти.              Он небрежно обтирает руки о пыльный плащ, перекладывает Ямато из одной руки в другую и возвращает лицу более непринуждённый вид. Причёска слегка растрепалась, пару прядей все-таки выбились из ровно уложенных волос и теперь раздражающе лезут в глаза, но это неважно. Важен брат-близнец, медленно истончающийся в мягком освещении багрового солнца.              Данте истлевает медленно. Гораздо медленнее обычных демонов. Но Вергилий не торопится — в конце концов, он достиг цели, к которой стремился всю свою жизнь; ради которой отдал всё: и тело, и душу, и разум. Бесконечная гонка закончилась, пришла к своему логическому завершению. Несправедливый мир в итоге сдался и определил роли по заслугам.              Проходит долгая вечность — невероятно красивая и спокойная. И зрелище прямо в луже крови приковывает взгляд: белый пепел снежными хлопьями падает в красное море, тает, как сахар в чае, исчезает навсегда. Огненно-яркий, так раздражающий плащ тоже истлевает. Уже видна тускло-белая лобная кость и на месте красивых глаз только чёрные провалы. На рёбрах ещё есть остатки посеревшего мяса, былых крепких мышц.              Холодное сердце на миг вздрагивает в костяной клетке.              — Так стремился быть человеком, а погляди! Умираешь так же отвратительно, как обычный демон. Глупый брат, — тёмных губ касается скорбная, искренняя, но не сожалеющая улыбка. — Только меч и останется.       За время, которое Данте полностью исчезает из этого мира, даже солнце не сдвигается ни на йоту. Висит всё так же низко и удручающе светит самому унылому подудемону над трупом собственного брата — над тем, что от него осталось.              Вергилий наклоняется к розовым костям и без тени отвращения просовывает руку между рёбер. Шарит возле погружённого в кровавую лужу позвоночника, а после вновь выпрямляется. В пальцах крепко зажат тусклый металлический череп. Вергилий забирает его как память, как просто трофей, как красивую побрякушку, любовь к которым он признавал, скрипя зубами. Метал приятный на ощупь и увесистый на ладони. Красиво вырезанный, видно, что работал мастер. Брат поражал такими мелочами.              А ещё это единственная уцелевшая вещь Данте.              При развороте из-под каблуков летят осколки камней. Вергилий взрезает пространство с чувством выполненного долга, размеренно и отточенными до совершенства движениями. Данте говорил, что Неро — его сын. Забавно. Но он смышлёный мальчишка, Вергилий сам убедился за время пребывания в человеческом теле. Без Данте ничего с этим миром не случится.              Портал закрывается в тот момент, когда разъярённый Неро влетает на бывшую сцену двух дуэлянтов. Нужно было позвать его секундантом. Вергилий ещё слышит отголоски его дикого, несдерживаемого не то крика, не то рёва. И видит — видит снова, вновь, опять, как и сотню раз до этого, — пейзаж, который давно уже опостылел.