Эн архэ эн о Логос (WW2/part 3)

На базаре, как обычно, шумно. Воздух обильно начинён эклектичными ароматами — от не первой свежести рыбы до картофеля с кислым укропом. Локтями работают все, начиная от торопливых прохожих, спешащих на трамвай, и заканчивая продавцами, рьяно расталкивающих соседей по лавке, пытающихся занять своими товарами больше положенного. Вся улица с грязными вытоптанными канавками, с хлюпающими языками то там то здесь бездомными собаками, с мокрыми скользкими прилавками, касаться которых холодно и противно, с густым прожорливым дымом завода, что неподалёку выпускает из трубы чёрное своё дыхание — вся улица стонет и трещит от запредельного количества людей всех мастей, забивающихся в узкие пространства между лавками в надежде выцепить самое лучшее, самое свежее, самое дешевое. Здесь и бойкие австрийские школята, покупающие пышные маковые бублики, и смурные заспанные чинуши, долго и нудно перебирающие холодный картофель грязными пальцами, и тощие молодые еврейки с чёрными волосами, торопливо и опасливо протягивающие деньги венистыми тонкими ручонками. Сверху рынок, должно быть, выглядит пёстро-серым полотном, скроенным наскоро из разных дисгармоничных лоскутов — то там, то здесь мелькает яркий берет или платок, а то вдруг покажется кипенно-белый ворот рубашки. На крупные жёлтые звёзды на чужой одежде внимание почти не обращают. Разве что изредка — когда юркий какой-то еврей протянет руку за свежим караваем, а продавец как взовьётся бешеной гончей, как шлёпнет рукавицей по прилавку да как заорет благим матом, что-де евреям из другой корзины выбирать можно только. Или если офицер, прохаживаясь вдоль рядов, зыркнет сурово и презрительно на скукоженное страдальческое лицо старика-продавца, а затем — на всякий случай — на его грудь. На тусклую тканую звезду, крепко вшитую в тонкую ткань пальто. Зыркнет — и возьмет себе за так всё, что захочет. Евреи на базаре столь же бесправны, сколь и во всем остальном Мюнхене. Евреи-владельцы — последние оставшиеся предприниматели, еле-еле сводящие концы с концами и давно забывшие, что есть такое прибыль — судорожно боятся потерять последние крупицы дохода. Откупаются как могут, жертвуют огромные суммы, почти всю свою выручку во благо Германии, и забирают эти деньги грубые руки военнослужащих, следящих за всем, что происходит в городе. Раз в месяц, а то и чаще, находят у какого-нибудь ювелира иудейского происхождения запрятанные драгоценности. Раз в месяц дворник, выходя в пять ровно с метлой, со страхом и трепетом глядит, потирая затылок, на слабо раскачивающийся от ветра труп со сломанной шеей. И не снимает до вечера, дабы все еврейское население города могло видеть свой возможный конец. Ваффен-СС на базаре столь же властны и принципиальны, сколь и в любом другом месте Мюнхена. Принципиальны и беспринципны. Перед тускло-зелеными фигурами расступаются все, даже те, кому бояться нечего. Потому что к запаху рыбы, мяса и хлеба начинает примешиваться запах опасности. Кайл торопливо поправляет звезду на груди слева — опять оторвалась снизу, почти болтается на нитках. Если бы мать увидела — затрещины бы, верно, не избежать. Хотя она давно не шлёпает его, — даже шутливо или ласково — давно не называет кудрявой бедой, давно не спрашивает, как занятия проходят да чего нового узнал. Мать отощала и ослабела, и всё равно занимается уборкой в их маленькой квартире, готовит малосытные обеды и смотрит вникуда — долго-долго, пока мешает суп из воды и картофеля или пока вяжет уверенными пальцами тёплую кофту для Исаака — младшего сыночка. Старший уже не учится в институте — вышвырнули, как и всех остальных евреев, несмотря на отличные отметки и блестящее знание математики, черчения и огромной любви к архитектуре. Кайл всё ещё хочет проектировать дома. Кайл собирается на работу — таскать мешки, мешать цемент, получать зуботычины и не получать плошки супа на обед — и хочет проектировать дома. Такие дома, где тепло. Где хорошо. Где стены такие прочные, что не слышно ни немецких криков на улице, ни ругани соседей. Где слякоть не втекает через щели в оконных рамах и не гнездится в углах грязной мокротой. Кайл поправляет пейсы и улыбается маме: — Буду в восемь, если за трамвай зацепиться сумею! Шейла болезненно морщит лоб и качает головой: — Опасно это, сынок... Поймают, отлупят... Кайл заставляет себя беспечно засмеяться: — Меня не поймаешь! Пошёл! На улице он прячет нос в заломанный высокий ворот и крепко зажимает отцовский кожаный портфель под мышкой. Под ногами привычная непогода, но в этот раз на фонарном столбе хотя бы никто не казнён. Кайл с облегчением выдыхает и перепрыгивает через лужу. До завода добираться более часа — опоздает, и зарплаты не видать. Того, что принято считать зарплатой и того, что едва хватает на хлеб, картошку, лук и оплаты квартиры. Отец изо всех сил цепляется за свою работу, но все понимают: не сегодня, так завтра ему укажут на дверь, и на его место помощника оценщика наймут более зрячего, более компетентного, более германского. Ещё младший брат... Ему нужно ходить в школу, ни за что не бросать её. Кайл убеждён — он убеждает себя ежедневно — что скоро всё наладится, вернётся в прежнее русло, и тогда образование станет важным. Нужно только немного продержаться. Потерпеть. Поскрипеть зубами в подушку. И продолжать хвататься за скользкие поручни трамвая, в который евреям нельзя заходить. Кайл вспоминает, когда его носа касается аромат пряника, что нужно купить горох — можно и каши наварить, и супа, и погрызть с чаем занятно. Трамвая пока не видать — успеет!.. Он снова прыгает через лужу, и ныряет в толпу продающих и покупающих. Его узкие острые плечи крутятся во все стороны, юлят между людьми, пока он бегает вдоль рядов, наслаждаясь запахом пряностей и чувствуя скопившуюся слюну во рту. Ещё он чувствует, что начал шататься уже четвертый зуб. Он старается не трогать его языком и жуёт с чрезвычайной осторожностью. Желудок сворачивается в тугой комок, и Кайл специально не смотрит в сторону конфет и шоколада — немецкие дети, балуясь, кидают сладкими зверушками друг в друга и хохочут, когда очередная попадает кому-то в глаз. Если бы хотя бы одной попали в него... Кайл схватил бы её и сунул за щёку. Или нет. Конечно, нет!.. Он бы принес маме, отцу и брату. И они бы разделили сладость поровну. Наконец он находит глазами прилавок с крупами — пшено и горох, вот и всё, что осталось за два часа этой кутерьмы. Старая еврейка с голодным злым взглядом расплывается в улыбке, когда видит проходящего мимо офицера или немку с ребёнком, и щерит свои гнилые больные зубы, если рядом оказывается кто-то, имеющий звезду на одежде. Кайл решительно подходит, по-прежнему не глядя на соседний прилавок, где ярко сверкают на солнце леденцы на палочке, и достаёт из кармана две рейхсмарки — доказательство того, что он не вор, что деньги у него есть. — Евреям не продаю, — слышит он безапелляционно, и тёмные глаза прожигают его ненавидящим взглядом. Ему хочется спросить, за что его ненавидят, но он знает ответ. — Я дороже куплю. За сколько продадите?.. — Кайл знает, что настойчивость иногда решает всё. Нельзя просто так сдаться и отойти. Его семье нужна еда. — У меня лучше другие купят, — упрямо скалится продавщица, нарочито широко улыбаясь проходящему офицеру. Тот кривится от отвращения и плюёт громко и с удовольствием прямо в ведро с пшеном. Кайл чувствует спиной, насколько близка опасность, и интуитивно сводит лопатки, напрягает колени. Он готов сорваться с места и броситься бежать. Но только после того, как получит горох. — Я куплю. Всё, что есть. Кайл вздрагивает от неожиданности и позволяет себе осторожный взгляд в сторону этого тихого и глубокого голоса. Скользит глазами по пальцам в черных перчатках, держащим большой бумажник, затем по зелёному форменному рукаву, пока не касается взглядом петлицы, а затем и погон. Штурмбаннфюрер. Боже. У Кайла отчего-то перехватывает дыхание, и желудок прилипает к легким снизу. Нужно сделать шаг в сторону, — военные не любят, когда евреи стоят рядом — но ноги прирастают к земле. Он не шевелится ещё целую минуту — в сердце начинает отчётливо тикать что-то, и Кайлу кажется, что этот грохот внутри слышат все на рынке. От немца пахнет чем-то едва различимым — то ли корицей, то ли карамелью, и Кайл неожиданно для себя шумно сглатывает. От страха, разумеется. Продавщица суетливо поднимает ведро с пола и протягивает проклятый горох господину штурмбаннфюреру, и Кайл слышит, как кожаная перчатка скрипит, обхватывая тонкую деревянную ручку ведра. Кайл наконец-то вспоминает, что его конечности ещё шевелятся, и делает шаг назад, затем в сторону и устремляется прочь, пока странное пламя чужого бархатного голоса не спалило до основания его изнутри. Его настигают быстро — даже слишком — как только он заворачивает к полупустым прилавкам с тканями и скатертями. — Возьми. Тяжелая рука словно раз и навсегда гвоздит еврейское плечо. Кудри возле ушей не спасают от тягучего тихого голоса. У него на поясе есть оружие. И оно заряжено, безо всякого сомнения. За колебания или неповиновение получить пулю в такие времена — проще простого. Кайл поворачивается и поднимает глаза. Он готов к тому, что в него выстрелят здесь и сейчас. Он не готов к тому, что у штурмбаннфюрера голубые глаза и такой взгляд. Острый, и в то же время мягкий, пронзительный, завораживающий. Замыкающий фатально над его рыжей бестолковой головой ржавые прутья капкана.