Тигридия

      Утро выдалось пасмурным и дождливым - удивительно ли, что сегодня Фёдор с самого раннего времени чувствовал себя не очень хорошо? От завтрака он отказался, вместо этого выпив сразу две чашки чая, и ушел в свою комнату, в которую никогда не пускал посторонних, а сейчас оттуда слышались звуки сдавленного кашля - тоже не самое привычное дело для Достоевского, несмотря на свою анемию всегда отличавшегося завидным иммунитетом.       И это, несомненно, очень беспокоило его верного слугу – просто не могло не беспокоить. Иван словно места себе не находил: болезный вид хозяина, его лицо, что казалось ещё бледнее обычного, его кашель – он не мог испытывать печали, но тревога всё равно накатывала на его сердце, давяще сжимаясь в груди. Поэтому он и остановился возле хозяйской двери, не смея, конечно, войти, не смея потревожить – но вслушиваясь, напряжённо поджав губы и практически не дыша. Простуда? Или что-то более серьёзное? Не приведи небо. Иван уже предпринял множество мер, но, кажется, все они оказались недостаточными. И главное, хозяин молчал – как будто всё в порядке вещей, хотя уже становилось очевидным, что это не так.       И, пожалуй, он даже не понимал, насколько всё было далеко от порядка. А вот сам Фёдор, согнувшийся в три погибели над раковиной, был куда более близок к этому пониманию, чем в предыдущие три недели, когда полагал, что просто простудился где-то в неудачном месте.       От простой простуды не болит так грудь и не сгибает в кашле так, словно ты пытаешься выхаркать лёгкие по кускам. На несколько долгих минут в мыслях его всплыл туберкулёз - Достоевский был достаточно наслышан о русских тюремных болезнях, да и Александра в свое время пришлось лечить достаточно долго, - однако когда приступ кашля наконец прошёл, он понял, что все куда серьёзнее.       Потому что на белой эмали в кровавых каплях слюны и слизи лежали смятые и яркие цветочные лепестки.       В тот же момент раздался стук в дверь. Деликатный, негромкий, в определённом ритме, как стучал только Иван – похолодевший за дверью Иван, перепуганный Иван, просто неспособный сдержаться Иван.       – Господин?       Он не смог скрыть волнение в своём голосе, он сглотнул: этот надсадный хриплый кашель всё ещё эхом отдавался в его сознании, запуская то в лихорадочное метание из догадок, одна из которых была хуже другой. Его мозг не знал несчастья, но тревогу, страх и желание вскрыть себе шею за то, что недоглядел и допустил – вполне.       – Простите, могу я...       ...наверное, страшнее тех звуков была лишь тишина, повисшая после: напряжённая, безжизненная. Минута, две – сколько? Растянулось в вечность. Что-то в его голове неугомонно билось, кричало, было готово убить его за промедление – и он не сдержался. Иван, конечно, не должен был, Ивану не стоило, но его лихорадочно бьющееся сердце резко полетело вперёд разума – и он, преступник, осторожно надавил на ручку и приоткрыл внезапно незапертую дверь, вторгаясь в обитель своего хозяина.       Пускай тот проклянёт его, но он не мог иначе. Не мог оставить господина одного наедине с этим жутким кашлем. И те несколько шагов, которые потребовались ему, чтобы увидеть хозяина, показались Ивану вечностью – шаг за шагом, по ковру, чтобы открылось происходящее за распахнутой дверью ванной...       То, что предстало перед его взглядом, в чём-то соответствовало тому, что Гончаров успел себе надумать: склонившийся над раковиной Фёдор, губы которого были измазаны красным, задыхающийся от очередного приступа кашля, пока лепестки с боем продирались сквозь бронхи.       На этот раз он не стал сплёвывать - только прохрипел сдавленно:       - Выйди.       Иван онемел.       Точнее, сказать, что он онемел – не сказать абсолютно ничего; тело будто парализовало. И не только тело – наверное, есть какая-то грань ужаса, после которой ты вовсе ничего не чувствуешь, и Иван за эти жалкие секунды не просто дошёл до этой грани, но явно её переступил. Его сознание глухо зациклилось на этом звуке, на измученном виде хозяина, на ужасающем виде крови, текущей по Его подбородку; голубые глаза широко распахнулись в страшном понимании, и хотя зрелище больше походило на страшный сон – приказ всё равно настойчиво сверлил голову, повторяясь там снова-снова-снова, пытаясь достучаться до слуги. Иван сдавленно вдохнул – и действительно вышел, неестественно дёрнувшись; словно и не сам, а потянутый Господином за невидимые нитки. Не чувствуя своих же ног, он послушно вышел... правда, всего лишь за дверь ванной, где прислонился к стене, лихорадочно перебирая в голове все варианты, возможные в этой ситуации – а вслух смог спросить лишь одно:       – Прошу Вас... скажите, это давно, Господин?       Собственный голос – слегка дрожащий, очень тихий. Господин болен. Господин очень болен. В смертельной опасности – и ледяная дрожь от этого пробирала насквозь. Поздно проклинать, что недоглядел, не заметил, или не придал должного значения. Федор не отвечал — по крайней мере, пока не закончился приступ, пока не получилось смять ненавистные лепестки, бросая их в корзину, испачканные в его крови. Его мелко колотило от осознания происходящего: он, Федор Достоевский, посланник бога, человек, не имеющий права на личные отношения, оступился настолько, что в кого-то влюбился. Не зная, в кого. Подхватив при этом ханахаки — когда он не может, не имеет права умереть…       Невозможно.       И все же проклятые лепестки в корзине притягивали к себе взгляд, как магнитом.       Он выходит, только полностью приведя себя в порядок и тщательно умывшись, но бледность и заостренные черты лица теперь бросаются в глаза Ивана, служа неоспоримым признаком болезни.       — Наверное. Я не знаю точно, — сейчас отпираться все равно бесполезно, и он морщится от оставшегося во рту кровяного привкуса. Сейчас его мозг работает максимально напряжённо: кто? Кто мог завоевать его сердце так, что он этого даже не заметил?       Иван чувствует это напряжение – ещё бы, оно буквально искрится в воздухе. Иван делает пару шагов в сторону, не мешая хозяину; замирает покорной и тихо встревоженной тенью, слегка отводит взгляд – думает, вспоминает, и догадка понемногу просачивается в его мозг. Даже если кажется абсолютно невозможной – тем не менее, он всё ещё не видел лепестков, но одного вида хозяина достаточно, чтобы заключить: всё действительно плохо. И абсолютно невыносимо видеть его таким измученным, когда и без того бледное лицо кажется смертельно белым, круги под глазами очерчены двумя тёмными впадинами, а каждый шаг выглядит таким ужасно тяжёлым.       – Я никому не скажу, но... Вам нужен врач, – выдыхает Иван, не чувствуя движения собственных губ. – Нужна помощь... Вы же понимаете.       Между ним и напряжённой задумчивостью хозяина – всё равно что плотная стена, и при желании он бы, наверное, мог её даже нащупать. Возможно, ему стоило бы помолчать, но это было решительно невозможно. Иван знал, что Господин не любит заботу – и сколько себя помнил, всегда заботился ненавязчиво, безмолвно, просто будучи рядом. Но в этот раз не получится. В этот раз – совсем другое.       Иван и сам не понимал, насколько.       – Врач не поможет, – возможно, ответ даже звучит непростительно резко, но ему, черт возьми, всё еще больно, и Фёдор не хочет понимать, что это может значить. Всё уже успело зайти слишком далеко – он не знает, почему он не заметил этого раньше, – и сейчас помочь ему может только…       Взаимность?..       Господи, почему так глупо, почему сейчас…       И, словно мироздание решает ответить на невысказанный вопрос, повисший в воздухе – его снова скручивает вдвое приступом кашля. Иван даже звука не издаёт, но в тот же миг оказывается рядом, бледный, как сама смерть. Хотя на этот раз оно ощущается намного хуже. Словно в бронхи Фёдору запустили дохлую крысу на веревочке, а теперь вытягивают ее за хвост.       И сравнение это выходит чертовски удачным – вместе с кровяными сгустками и слизью у него на ладони остается раскидистый цветок, немного ободранный путешествием по дыхательным путям, и, хоть в груди все еще болит, дышать становится немного легче.       Надолго ли?       Рядом раздаётся судорожный вздох – к цветку приковано сразу два застывших взгляда, у Ивана от осознания стынет сердце, ему на секунду кажется, будто это его лёгкие разрываются на части, будто это его кровь, будто умирает сейчас он, он-он-он... лишь бы это было правдой, лишь бы он действительно мог забрать себе болезнь; тогда Господин был бы свободен, а умереть от любви к нему – неплохая участь, но... судьба распорядилась иначе.       – Это же...       Судьба распорядилась иначе, и название странного японского вируса, воспетого в их легендах, всплывает в голове сразу же; Господин не просто в огромной опасности. Причина этому – он влюблён. Влюблён – это слово клеймом прожигается в голове и застывает где-то у сердца. Влюблён – Иван сглатывает, не сводя глаз с доказательства. Влюблён – и из-за этого может погибнуть.       Иван понимает это слишком отчётливо.       Иван хотел бы знать, кто этот человек, удостоившийся такого великого, неописуемого никакими словами счастья – хотел бы, да только по одной причине.       – Господин... – Иван сам не замечает, как переходит грань дозволенного, такую хрупкую; его ладони осторожно, нежно касаются хозяйских плеч, в любой момент готовые подхватить и удержать. Он приподнимает их столь же аккуратно, просто чтобы заглянуть в Его глаза, такие родные. Он как всегда тонет в них, едва найдя в себе силы одарить хозяина мягкой улыбкой, в то время как помутневшие глаза горят одновременно страхом и решимостью. Пальцы едва ощутимо скользят по хрупким плечам, поглаживая, а голос срывается на тихий шёпот. Слегка сбивчивый, но до неестественного ласковый шёпот.       – Господин, прошу Вас, скажите мне лишь имя... и я найду этого человека, я достану его из-под земли, если понадобится; я брошу его к Вашим ногам. Вы получите своё лекарство. Вы будете счастливы. Вы... не можете умереть.       «Я не позволю Вам».       Фёдор переводит застывший взгляд на помощника. Он не хотел, чтобы хоть кто-нибудь знал об этом, о том, что он, чёрт возьми, умирает из-за того, что не может даже определить того, в кого его угораздило влюбиться. Однако Иван.. Гончаров ведь никому не расскажет даже под пытками, если просто попросить его держать это в секрете, ведь так?       С т о п.       О нем не зря шла слава, как о выдающемся своим умом и когнитивными способностями человеке – стоило мозгу получить зацепку, и он ухватился за нее, начиная обрабатывать информацию с бешеной скоростью.       В кого он мог влюбиться незаметно даже для себя самого?       Кто находился рядом всё это время, оказывая помощь и поддержку каждый раз, когда она вообще требовалась Фёдору?       Кто всегда старался понять и оправдать его?       Кто с радостью отзывался на мельчайшие пожелания с его стороны?       Кто безмолвной тенью был с ним так долго, что уже воспринимался как нечто незыблемое, словно так было всегда?       На все эти вопросы существовал единственный ответ, и Фёдор не мог не вывести его.       «Иван Гончаров».       Гипотеза в его разуме требовала проверки, несмотря на всю простоту и вместе с тем невероятность, и Фёдор поднял голову, не мешая Гончарову лихорадочно гладить его плечи, чтобы поймать своими губами его – то, что сложно назвать полноценным поцелуем, с привкусом крови во рту…       ...Но чего прекрасно хватило, чтобы заставить Ивана замолчать, застыть и совершенно потерять связь с реальностью. Он широко распахнул глаза, едва-едва успев вдохнуть; тишина воцарилась в комнате.       Иван ожидал чего угодно.       Иван был готов на всё, что угодно.       Но такое – он не смел представлять даже в самых смелых мечтах. И тем более, не смел бы допустить даже вероятность того, что он, всего лишь пешка, жалкий слуга... мог иметь взаимные чувства. Собственная любовь была чем-то столь же незыблемым и естественным, а оттого – безмолвным.       В то время как прикосновение холодных шершавых губ было невозможным, нереальным, слишком неожиданным... но таким _настоящим_ и восхитительным, что Иван не успел даже подумать. Он просто подался вперёд, закрыв глаза и полностью подчинившись воле Господина – как и делал каждый раз, получив приказ. Он ответил плавно, трепетно, словно изучающе. Ладони сами собой соскользнули с чужих плеч на лопатки, чтобы совсем легко и эфемерно обнять, будто пытаясь притянуть немного ближе, к самому сердцу; оно билось гулко, непозволительно громко и быстро, а ещё – принадлежало Господину без остатка.       И так же гулко, тяжело отдавались в висках Фёдора его собственные мысли. Он ждал чего угодно – боли, кашля, подсознательно еще не в состоянии поверить, но чудовище в его груди бездействовало, и даже дышать словно бы становилось легче.       Это значило только одно.       Мысли исчезали понемногу, и в конце концов осталась только одна - она-то и пульсировала в висках, цепляя все остальное и заслоняя его собой.       «Каким, черт возьми, образом меня угораздило?!»       Иван будто услышал её. Стоило их губам наконец разомкнуться, как он растерянно выдохнул, не посмел отводить взгляд – но сквозь сияющее в нём абсолютное с ч а с т ь е всё равно нет-нет да просачивалось что-то вопрошающее, виноватое.       Однако его ладонь, непокорная разуму, сама собой скользнула вверх, бережно заправив тёмную прядку хозяину за ухо, трепетно огладив висок самыми кончиками пальцев и тут же отстранившись. Но Иван не торопился отстраняться сам, затаил дыхание и сквозь заполошное биение собственного сердца ждал вердикта. Как всегда, покорный. Как всегда, счастливый. И как всегда, безнадёжно влюблённый.       Но взаимно влюблённый.       В голове Фёдора эта мысль все еще не укладывается, однако он накрепко прячет ее в своем разуме. Ладонь словно сама по себе устраивается на голове подчиненного, а потом Достоевский обнимает его, позволяя уткнуться в свое плечо - чтобы тот не видел лица.       – Ничего, Иван. Все будет хорошо.       Самому бы еще в это поверить.