Эрмитаж души моей

1745 год. — Да как ты смеешь, неблагодарная девчонка! — Иоганна влепила дочери звонкую пощёчину, а потом ещё и ещё... Это было с самого детства. — Никто мне не указ! Ни ты, ни твой жалкий отец! — в сердцах провозгласила разъяренная женщина. Она всегда терпела. Терпела с самого рождения. Отец не любил мать, а мать не любила её, Фредерику. В голове проносились слова, звук которых отдавался в ушах, казалось, всю сознательную жизнь: «Ты ничего не добьёшься.» И вот она — невеста наследника. — Прекратите! Женщина останавливается в недоумении. — С недавного времени я — будущая императрица, матушка. Я больше не наивная маленькая Фике. — И как ты... Свет. Мир переворачивается, отражаясь в слабом отблеске подсознания. — Вы такая замечательная... Фредерика, если бы не тётушка... Всё могло быть иначе. — Вы любите меня или нет? Скрип смычка, танцующего на струнах, ломающего уши и все пространства, отделяющие тьму от света, а звук голоса от плача музыки. Тонкие лучи солнца на стене. — Павел Петрович, это мне? — Я сделал это для вас. Я вас люблю. Тихие шаги раздаются за спиной. — Екатерина Алексеевна! Зачем вы явились сюда? — Елизавета Петровна, пожалуйста, не прогоняйте матушку! Напудренная рука касается рыженькой головы, чей-то знакомый, невнятный силуэт противится, не выходит из головы, оставаясь неузнанным. Небо переливается алыми искрами, пока колеса истошно скрипят, повинуясь какому-то неясному звону. — Екатерина Алексеевна, осталось совсем немного, потерпите! Уже очень скоро вы будете там, где должны быть. 1774 год. Свет. Яркий, полосующий свет. Екатерина Алексеевна открывает ослепшие глаза, с трудом оглядываясь по сторонам. Эти лучи... Сверкающие лучи ласкают зудящую кожу. Всё тело ломит, боль, невыносимая боль... Что это? Боль воспоминаний? Одеяло начинает давить на грудь. Она пытается встать, но ослабевшие ноги гнутся под тяжестью тела. Она жадно смотрит по сторонам, словно никогда не надеялась снова увидеть свет. Что это было? Когда это случилось? Её душу терзают странные чувства, когда глаза останавливаются на фигуре человека, сидящего перед ней. Татьяна опускает уставший взгляд на белые страницы, исписанные аккуратным почерком. Один лист привлекает её внимание. Вчитываясь, она все ниже и ниже опускает дрожащие руки. «Свет мой, жизнь моя...» Это были любовные строки. Строки, посвящённые ей. — Павел Михайлович... — не замечая, что придворный поэт уже давно не сводит с неё глаз, Татьяна прижимает руки к сердцу, беспомощно глядя перед собой. — Я оскорбил вас. — подавляя вздох, произносит он. Татьяна качает головою... Ей так хочется любить, любить трепетно и вечно, любить так, чтобы жить в этой любви и умереть в ней... — Павел Михайлович... Мне совершенно не к кому обратиться... Скажите мне, что делать дальше? Что будет, если эти люди, — девушка указывает на толпы народа, стоящие около золотых ворот, — Победят? — Они не победят. Не то время. — произносит Павел Михайлович, перебирая в руке перо. — Вопрос лишь в том, победите ли вы? Татьяна внимательно вглядывается в черты его лица. Она понимает его с полуслова. — А где найти веру? — Победить душу... Это не равно победить внешнего врага пусть даже и в огромном государстве. Для этого нужны огромные силы. Мы все не то, что были раньше. Минуту за минутой перед нашими глазами проносится вся жизнь, а только от нас зависит, сможем ли мы поймать это мгновение и воплотить его в нечто большее, чем обычное светопреставление? Татьяна Петровна, — он приблизился к ней и одними губами сказал: — Вы намного большее, чем думаете о себе. Претерпев испытание, вы возвыситесь настолько, что никто не сможет вас достать. И пусть меня повесят вместе с отъявленными душегубами, я буду с вами до конца. Per aspera ad astra! * — Per aspera ad astra...