Когда мандаринки болеют

Глушащие даже шум города завывания ледяного ветра за окном недвусмысленно намекали, что погодка в новогоднюю ночь будет ещё та. Но как бы не хорошо было в уютных стенах уже почти родной квартирки, того самого, особого, декабрьского антуража так и не появилось даже на пороге праздника. Да какой там антураж, когда ты и на минуту боишься оставить постель больного… Он взял пятый отгул подряд, а ему сказал, что в отпуске. Он купил все препараты по пути в до бабочек в животе знакомую квартиру, а ему сказал, что нашёл всё в аптечке и ни йены не потратил из своего кармана. Он просидел в его комнате весь день, искренне переживая и боясь непонятно чего, а сам с самым честным выражением морды лица уверил: «Не настолько я тебя люблю, чтоб сутками в этом рассаднике микробов с бациллами сидеть!» Но он ведь соврал… любил настолько, что охотно зашёл бы в камеру с ядовитым газом, лишь бы это миниатюрное создание перестало болеть здесь и сейчас! Но это не так работает… — Солнышко, пожалуйста, проглоти вместе с упрямством и таблетки, пока я сам их в тебя не впихнул, — на последних издыханиях ангельского терпения просил Осаму, поглаживая по рыжим волосам и не выпуская из рук пластинку белых пилюль, — всего одну таблетку, чтобы сбить температуру, и я от тебя отстану. — Не буду. Чуя, не отрываясь от подушки, только отрицательно помотал головой на в сотый раз повторённую просьбу и через силу отвернулся к стенке, выражая свой далеко не первый протест по поводу лекарств (бунтарь — lvl: Накахара Чуя). Одеяло сместилось куда-то не туда на пару сантиметров, и обладатель чугунной головы поёжился непонятно откуда взявшемуся холоду, гусиной кожей мазанувшему по телу. Нос заложен, горло саднит, голова трещит по швам — жить в самом таком состоянии не особо хочется, что уж до принятия каких-то там таблеток, которые даже проглотить будет больно. — Температура никуда не денется, если её не сбить. Просто выпей это и забудь, — продолжал уговоры Осаму, которые, к слову, длились уже не меньше получаса. Ну как ребёнок, честное слово! То ему не нравится, сё не хочется — как в человеке с полтора метра ростом вообще помещается такой большой капризуля? Наверное, Дазаю никогда не узнать ответа на этот немаловажный вопрос. — У меня горло болит. Не хочу, — голос и вправду оставлял желать лучшего: то ли это был скрип заржавевших петель, то ли последний хрип полутрупа, но сомневаться в правдивости выдавленных через силу слов не приходилось, — не мешай мне болеть. — Ну что с тобой поделаешь… — Осаму тяжело выдыхает, понимая, что упрашивать дальше просто бесполезно — эту цитадель упрямства ничто не возьмёт. Он, до этого пристроившийся на краю кровати, поднимается и без каких-либо усилий берёт на руки закутанное в одеяло разгорячённое тельце, непроизвольно сжавшееся от раскатившейся по нему волны озноба. Чуя ухватывается пальчиками за домашнюю голубую рубашку Осаму, но никак не сопротивляется — сил нет (да и не настолько ему неприятно в крепких и тёплых руках, чтобы ещё и брыкаться). Спутавшиеся засаленные рыжие прядки спадали на раскрасневшееся от жара личико, но Чуя так и не открыл глаз, предпочтя не смотреть по сторонам, дабы не причинять лишнего дискомфорта и без того раскалывающейся и кружащейся черепушке. Мандариновая макушка покорно облокотилась на подставленное плечо. Дазай поудобнее устраивает в своих руках кокон из одеяла и одного рыжего ангелочка и покидает комнату, направляясь в сторону кухни, откуда не без повода тянет всё теми же мандаринками. Купленные им вчера мандарины да старая гирлянда в спальне Чуи, которая уже второй год использовалась в качестве подсветки — единственное, что могло выдать исчерпавший себя очередной календарь с одной — последней — страничкой. — Не будешь пить препараты от температуры, потому что болит горло, значит, сначала вылечим его. Как ты относишься к чаю? — А в кровать принести — не судьба? — уже на ходу недовольным шёпотом, но без особого проявления негативных эмоций, «поинтересовался» Накахара, не в силах даже злиться по-человечески. (Дам-с… на данный момент, недовольно бубнить (как бабка на лавочке у подъезда) — это его предел). — Ты бы обжёгся, облился, а потом очень долго бы ворчал, — не без насмешки заметил Дазай, уже заходя на кухню и сажая свою нелёгкую «ношу» за стол. — Сколько ложек мёда предпочтёшь, о моя пастушка у колодца*? — Надеюсь, ты отравишься солью**, — пропустил мимо себя подколку Чуя, после чего добавил тихое, — не люблю мёд. — Знаю, малыш, но если я просто добавлю в него микстуру от горла, ты почувствуешь, что он горький, и снова откажешься пить, — Осаму придал голосу приторно-грустный оттенок, — Не хочу, чтобы ты весь оставшийся отпуск проболел… — Я не малыш, и вообще, скоро выздоровлю. — Да-да-да, не малыш, а просто упёртый ребёнок. Видимо, предпочтений нет? Сделаю как обычно. Через время закипания чайника и ещё пару дополнительных минут Чуя уже потягивал малиновый чай с кисловатым привкусом сиропа, не особо успешно перебиваемым растворённым в напитке мёдом. Горло обжигало, и глотать приходилось через малоприятные ощущения, но тут уже ничего не попишешь — уж лучше так, чем эта шпала действительно насильно в него зальёт и чай, и сироп в чистом виде, и таблетки, не вытерпев нервотрёпки, которую мафиози тут организовал своей новогодней ангиной… Вскоре высказанное Дазаем предположение подтвердилось: ледяные пальцы плохо ощущали температуру, так что Накахара толком и не понял, в какой момент они разжались, перенагревшись. В чашке уже было меньше половины, а потому разлившийся по столу чай не стёк на пол, оставив удовольствие в полной степени насладиться расползающейся по стеклянной поверхности столика светло-розовой жидкостью. Ну вот, снова… уже пятая за эти пару дней. Сейчас он хотя бы успел что-то выпить, а не как в тот раз, но приятнее от этого не было — руки всё так же не слушались, а это, знаете ли, не комильфо, когда твои дорогие конечности решают своевольничать. «И вообще, Осаму заваривает слишком горячий чай!» Чуе с самого начала не нравилась эта идея с сиделками. Подумаешь, заболел немного… третий раз за месяц от того, что не долечился в те разы… но это не повод нянчиться с ним как с немощным! Да, ангина, да, плохо, да, не соображает, да, руки, ноги не слушаются, но всё же… … всё же портить Осаму праздники своим самочувствием не хотелось… — Я уберу… — Не вздумай! — Я не беременная баба и не раковый больной, чтобы меня так холить и леле-(!) — голос хотел было перейти в категорию «за шестьдесят децибел», но вышел только оборвавшийся хрип, а после рот пришлось прикрыть рукой, чтобы сухо откашляться через раздирающую горло боль. — О, ты хуже беременной: она ходить может без помощи и ещё говорить способна. А чем похвастаешься ты, о самостоятельный мой? — Я могу… — Толком говорить не можешь, а передвижение «по стеночке» не считается, даже способность в таком состоянии контролировать не способен — ты в полном пролёте. Хватит ломаться и просто позволь о себе позаботиться, — Дазай вытер разлившийся чай заранее приготовленной для этого дела губкой, после чего выжал оную и забросил в раковину, куда следом отправилась и, собственно, сама выроненная кружка с дракончиком. — Ты обещал уйти сразу, как у меня упадёт температура. Я вообще не понимаю, какого чёрта ты до сих пор здесь. — То, что температура снизилась с сорока до тридцати девяти с половиной, поводом к моему уходу не является. — Очень даже является. Тебе тут не рады. — Будешь спорить, я вообще не уйду. Как раз хотел предложить съехаться, а тут такой случай. Только подумай, как удобно будет — мне не придётся каждый раз к тебе кататься. Сколько горизонтов откроется! Да ты подо мной уже на первый день- — пошлая колкость, пришедшая на ум, не была завершена ни в смысловом плане, ни в интонационном, потому что заканчивать её просто-напросто не захотелось при новом взгляде на это несчастное создание. Чуя — сейчас тот самый лежачий, которого не бьют: он не то что ходить был не способен, его откровенно качало даже просто в относительно вертикальном положении; под глазами висели тёмные синяки бессонницы, нагрянувшей от постоянной лихорадки; раскрасневшийся от жара и носовых платков щёки и нос выглядели до жути нездорово на фоне болезненно-бледной кожи — какому адекватному (и даже не очень) человеку захочется пусть и словесно, но издеваться над этим беззащитным чудом? «И всё-таки он такой слабенький…» — Ладно-ладно, прошу простить меня, мистер Труп, — он сделал шутовской поклон в извинении, после чего поднял карие глаза и столкнулся взглядом с голубыми. — Не надо так на меня смотреть! Я почти кожей чувствую твоё желание меня расчленить и расфасовать по баночкам. Но ты только подумай: кто будет присматривать за таким… ну даже не знаю каким~ — Скажешь «беспомощным», и трупов в этом доме станет на одного больше, — пробубнил Чуя и поспешил отвести слишком задержавшийся, но поздно замеченный в этом, взгляд от улыбавшегося во все тридцать два детектива — (ходят легенды, что выражение «черти в глазах пляшут» по отношению к Осаму Дазаю применяется в прямом смысле) — вот попробуй пойми, что у этого полоумного на уме! Это непосильная задача даже для здравомыслящего человека, что уж до человека, в котором «здравостью» и не пахнет. Осаму опускается на соседний стул и, вновь приподняв Чую, без сопротивления с той стороны усаживает его к себе на колени. Во время этого действия висевшее на худеньком теле одеяло соскользнуло на пол. Чуя остался в одной хлопковой оранжево-полосатой пижаме и синих носочках, моментально съежившись. — Кто будет присматривать за такой прелестной мандаринкой, если не я? — на самое ухо спрашивает он, и по коже бегут ещё более холодные мурашки. Осаму накрывает его руками, прижимает знобящее тело к себе, и Чуя немного согревается. Согревается и где-то на закорке сознания понимает, что в этих объятьях настолько хорошо, что разрывать их просто-напросто не хочется. Отдаляться не хочется. — Ты возжелал заболеть, чтобы не ходить на работу?.. — С радостью заболею чем угодно, если тебе станет лучше. Дазай аккуратно разворачивает к себе Чую, так, что теперь тот почти упирался носом ему в грудь. Он приподнимает его голову за подбородок и, едва коснувшись горячих губ, ненавязчиво, совсем по-детски, целует, без преукрас и дополнений — мимолётное касание — тем не менее, хрупкое создание рядом с ним уже не пробирает морозящая дрожь. Обоим стало чуточку теплее, но и этого оказалось достаточно, чтобы голова Накахары предательски закружилась, а самого больного повело куда-то в сторону. Дазай едва успевает подхватить соскальзывающего с колен Чую, что вот-вот готов был приложиться о пол. Перебинтованные руки сцепляются замочком на тонкой, почти женской, талии и легко усаживают его на прежнее место, только вот теперь Чуя полностью развёрнут к Осаму, ибо этот проходимец успел раздвинуть бёдра самого страдальца и устроить их себе на квадрицепсах. И да, теперь Чуя в прямом смысле упирался лбом ему в грудь (не только лбом и не только в грудь). — Температура поднялась. — Сделай батареи ещё сильнее и целуй больных ангиной почаще  — конечно тебе станет жарко. — Нет, я не шучу, — он наклоняется и, легким движением смахнув волосы, касается губами его лба, — действительно стала выше. Давай обратно в кроватку? Его слова игнорируют, несмотря на то, что стало действительно хуже. Тонкие ручки забрасываются на широкие плечи, Чуя подаётся немного вперёд, приподнимает голову и утыкается носом в забинтованную шею. Перед глазами всё плывёт, а в пересохшем горле разрываются урановые бомбы; во рту застыл вкус горькой малины с мёдом, а поджатые губы до сих пор стыдливо дрожали от такого невинного поцелуя. Нет, ну что о себе возомнила эта мумизированная швабра? Подумаешь, он не хочет не может сопротивляться! — это не даёт права распускать руки! Распускать такие тёплые руки в приятной наощупь марле, от которых не хочется отстраняться ни на секунду… Но это всё равно бесстыдство! Бесстыдство, на которое он готов согласиться неограниченное количество раз… — Ничего не хочу… — шепчет он и бессильно кладёт голову на плечо Осаму. — Совсем ничего? — Только тебя… но это не считается. Да, проще смириться, чем сопротивляться ему. Один ребяческий поцелуй, и Чуя уже готов выпить любые таблетки и микстуры. Он добровольно выпьет первую поданную отраву, если того попросит Осаму. Но Осаму не попросит. Никогда не попросит сделать его что-то, что навредит самому Чуе. Не попросит, потому что знает, что Чуя это выполнит. Знает, что Чуя доверяет ему, как никому другому, и без сомнений доверится снова, раз за разом: неважно где и неважно когда — под пулями на поле боя или в квартире у него на коленях. Он знает, что Чуя просто капризничал, а не всерьёз отказывался от медикаментов. Знает, что заболел Чуя, пока ждал его у кафе минувшим вторником… Осаму задержался на час, а это чудо чудное простояло под снегопадом, не додумавшись даже позвонить — ну чем не Хатико? Маленький беспомощный щеночек, от которого пахнет мандаринами и вином… Дазай только едва видимо улыбается и в ответ приобнимает обмякшее, почти подростковое тельце. Уже двадцать два, а он всё такой же, как и в пятнадцать — хрупкий и до неприличия и похабных фантазий чувствительный. — Может, ты всё же пойдёшь? Отмечать Новый год стоит в кругу друзей, а не больных… — Глупыш, праздновать с любимым человеком куда лучше, даже если этот самый человек немного приболел, — он мягко поглаживает по спутанным волосам, смакуя их шелковистость даже когда из-за температуры их не мыли несколько дней — мечта любой девушки иметь такие волосы; мечта Осаму — ощущать эти пряди в своих пальцах всегда, когда он того захочет. — Дурак… — щёки зарделись сильнее, но в таком положении этого хотя бы не было видно. (Хах… будто Дазаю действительно надо видеть, чтобы понять, в какую краску он его вогнал…) — Ты такой очаровашка, когда смущаешься… — он окончательно зарывается пальцами в рыжие вьющиеся полукудряшки, а сам склоняется к лицу их обладателя. — Выздоравливай поскорее. Мне не по себе, когда ты так серьёзно заболеваешь, а я не могу ничего сделать. — Ты дурак, Осаму… И так все выходные со мной отсидел… — Мне это только в радость, не переживай об этом, — он плотнее прижимает к себе его тело, будто боясь, что Чуя куда-то уйдёт, и совсем тихо, на грани слышимости, затуманивает разум мягким баритоном, — Не переживай обо мне, ведь я люблю тебя куда больше собственной жизни… Люблю и буду любить… Мандаринка, а ты меня любишь? «Люблю… очень…» Накахара ничего не отвечает, поудобнее устраивается в объятьях и чуть съезжает вниз по его корпусу. Осаму настолько длинный, что маленькому Чуе не составляет труда найти наиболее удобное для себя положение и полностью расслабиться в его руках. Тело всё так же лихорадило, а в голове скреблись неразборчивые мысли, но здесь и сейчас ему было хорошо. Его обнимал любимый человек, и пусть ненадолго, но он чувствовал себя в безопасности. Чувствовал, что не один, что кому-то нужен. — Обещай, что поправишься, мандаринка… — не надеясь на что-то встречное, он обращается к заснувшему Чуе и только улыбается, когда не слышит ответа. Осаму опускает сцепленные в объятии пальцы. Осторожно, всесильно стараясь не разбудить, подхватывает парня под задницу и в то же время придерживает туловище. Он поднимается со стула и размеренными шагами отправляется к спальне. Где-то за окном шумят гуляния и салюты, по полу тянет сквозняк от открытой форточки, в доме повис запах мандаринов, а на его руках спит самое прекрасное в мире создание — собственный маленький рай, преподнесённый плохому мальчику подарком в новогоднюю ночь.