Сестренка

      Маринетт писала песни.       Обычно это происходило, когда ее одолевали эмоции. Далеко не всегда получалось выплеснуть их сходясь в битве с очередным противником, или воплощая в жизнь новые танцевальные движения. Тогда в ход вступал в голос.       Балладу о реке Ахтохаллан она написала после того, как увидела акуманизацию Манон. Да, Бражник обычно старался не связываться с детьми, но конкретно эта девочка стала исключением. У нее был тот промежуточный возраст, когда ребенка уже нельзя назвать малышом, но и до школьника он не дотягивал. Манон, несмотря на излишнюю подвижность и капризность опережала своих сверстников, поэтому акума не снесла ей крышу, как остальным. Она осталось все той же девочкой, играющей в куклы, пусть теперь они и могли порабощать живых людей. Однако кроме этого и нового костюма, больше отличий Кукловода от той Манон, которую она знала, девушка не нашла.       И это было несправедливо.       Мало того, что ей пришлось сражаться против своей воспитанницы, так еще и куклы, которые использовала девочка были сделаны ее рукой! Это было ужасно.       Маринетт не помнила, как добралась до штаба в тот день. Она словно перегорела в тот момент, это было одной из тех точек невозврата, преодолев которые, человек больше не становится прежним.       Дюпен-Чэн не знает, чтобы с ней случилось, не попадись ей под руку гитара. И бутылка дешевого виски, которую обычно она использовала как антисептик.       Как в таком состоянии у нее получилась колыбельная, девушка даже гадать не берется. Просто перед глазами стояли "кукольные" глаза Манон, когда она требовала очередную сказку, и никаких грубых слов не находилось. Только бесконечная нежность и печаль.       В жизни Маринетт было не так много людей, которых она могла назвать своими друзьями. Которым не стеснялась дарить свою любовь, и получать ее взамен.       Сначала был Нино. Первый друг, который на слова Бриджитт "А, это Маринетт. Самая бесполезная часть семьи Чен!" лишь нахмурился, а когда кузина отошла к своим новым приятельницам, протянул ей руку, и сказал, что "Старшие родственники всегда то еще испытание, но не стоит на них обращать внимание. Правда, подруга?".       Уже тогда у Ляифа были его знаменитые наушники, модель которых с годами менялась, а привычка носить их за собой повсюду - нет. Маринетт казалось это милым, хотя такие "одиночные" наушники и не позволяли наслаждаться любимыми битами вдвоем. Именно мулат в свое время и заразил ее своей любовью к данс трекам, сам того не зная, начиная формировать будущую натуру обладательницы васильковых глаз.       Кот Блан был вторым другом (а может быть и больше чем другом), которому было плевать на то, кем она является в реальной жизни. Как она потом поняла, Феликс просто видел в маленькой неуклюжей девочке более молодую версию себя – такую же юную, придавленную грузом неоправданных ожиданий окружающих, и отчаянно стремящуюся к свободе. Блан никогда не критиковал ее, стоило ей упасть – он просто смотрел на нее незнакомым пронизывающим взором и говорил, что она сможет взлететь лишь тогда, когда оставит все мирские проблемы на земле. Небо печалей не терпит, безжалостно скидывая тех, кто не может расправить крылья. Зато тех, кто смог, кто удержался на бурном воздушном потоке, он привечает, купает в солнечных лучах и ласкает мягкими волнами свежего воздуха.       И Маринетт последовала совету – и пошла следом за ветром, не замечая, что порой ласковые лучи могли оставить ожоги, а игривый ветер иной раз больно бил своими потоками. Однако это было не важно – по сравнению с тиной повседневной жизни, здесь, на высоте не было места никому, кроме нее.       Феликс мог бы гордится своей ученицей.       Когда он ушел, Маринетт показалось, что часть ее улетела вместе с ним. Иронично, не правда ли? И ей пришлось снова учится жить в реальном мире.Только теперь ей пришлось делать это одной.       Однако небо звало. Единожды забрав ее в свои объятия, оно научило ее слышать свой голос, учило отпускать прошлое так же, как ветер срывает с деревьев листву. Легко и беспощадно.       Протосковав пару месяцев, Маринетт сказала себе – хватит. Хватит воскрешать прошлое, хватит хоронить себя в настоящем. Сделанного не воротишь, прожитого не вернешь. Нужно жить дальше.       Она помнит свой последний день, когда она смогла, наконец, отпустить свою первую любовь. Безлунная холодная ночь, однако ей, сидевшей в обнимку со старой гитарой все было нипочем. Она изливала свои чувства небу, заставляла музыку наполнится печальной горечью, а когда закончила, поняла что улыбается. Внутренний холод от потери дорогого человека перестал сковывать ее, теперь она могла идти дальше. Без него.       Эта боль сводит с ума, забирай сердце моё!       Я лучше буду одна, больше не верю в любовь.       Я себя всю отдала. Моя душа пополам.       Я забываю тебя и отпускаю любя.       Наzима Отпускаю.       А на следующий день было то злополучное первое сентября.       Новый год подарил ей новых друзей, которые пропали так же быстро, как появились. И если потеря Адриана и Альи была не так тяжела для девушки, то вот потеря Нино стала для нее ударом.       Она привыкла полагаться на молчаливого диджея, и пусть в последнее время тот ее избегал, она знала – если к ней придет беда, он поможет. Не оставит, не лишит поддержки. Будет рядом до конца.       Так было, пока Нино Ляифа не перестало существовать.       Баблер же, жалеть ее не собирался.       Дружба, как кол, знакомых в мире миллион.       А Друг всегда один и он,       С тобою до конца на кон       С тобою до конца и никогда не предаст и не кинет.       А если есть такой, забей, пусть с дыханием сгинет       Rayzen – Дружба.       Да только сказать легче, чем сделать. Глаза злодея безжалостны, он забрасывает ее далеко за горизонт, не волнуясь о том, что при потере опоры она умрет. Впрочем, когда это злодеев волновало благополучие других?       Они с Леди Вай-Фай отличная пара – та такая же безумная, помешанная на правде и на своем телефоне, как Ляиф на наушниках. И не волнует эту парочку то, что когда-то была у них подруга по имени Маринетт Дюпен-Чэн.       Про Агреста и говорить нечего. А ведь сначала он показался ей похожим на Феликса – такой же мальчик, ищущий свободы. Но нет. Нуар был другим.       Для Нуара свобода – обладание Леди Баг, время, проведенное с друзьями и цель номер один - восстановить Камень Чудес. Для Феликса – ночные драки, танцы под лунным небом, полное отсутствие оков и напоминаний о смерти матери.       Маринетт глядит на них, таких непохожих в своих стремлениях, но каким-то образом умудряющихся находить ее в любых своих аплуа, и уже ничему не удивляется.       А очередная ее песня будет посвящена двум братьям, находящимся по разные стороны медали.       Проходили года, а потерь в ее жизни не становилось меньше. Она больше не писала песен – просто не успевала описать и отпустить одну печаль, как тут же появлялась другая. На издевательства бывшие друзья не скупились.       Потеря родителей была тяжелым бременем. В такие времена всепоглощающего отчаяния становилось слишком много, что тут не петь – кричать хотелось. Но кое-какие строчки она все же смогла вычленить из своего сознания – те, которые служили ее якорем, бесплотной попыткой достучаться до закрытого сердца когда-то родного человека:       Вспомни мама, как у детской кроватки,       Ты читала мне сказки,       И нежно шептала «Моя доченька, расти!»       Мама Сестры Марцинкевич.       После этого она не написала ни строчки за все время, до того дня, когда портал очередного фрика не вынес ее за границу привычного мира.       В новой реальности казалось, были все причины, чтобы творить дальше, но она не могла. Что-то сдерживало ее порыв, словно она боялась сглазить, как тогда, когда написав одну единственную хорошую песню, все пошло наперекосяк.       Да и… не знала она, как описать все, что с ней здесь происходило. Просто не находила таких слов, которые могли бы описать ее состояние. Просиживая часами за блокнотом, с нулевым результатом, Маринетт даже подумала, что навсегда потеряла способность писать песни, однако…       Глядя на Марина, на его жизнь, на его заботу о ней, она сама не замечала, как руки выводили слова. Слова благодарности за любовь, за доверие, за исцеление.       Маринетт писала песни. Обычно это происходило тогда, когда ее одолевали эмоции, чтобы выплеснуть свою боль в словах, пережить ее и отпустить. Но теперь…       Теперь она пишет песни потому что, хочет выразить в них свои чувства. Чувства к близким людям, любить которых для нее стало стало так же естественно, как дышать. Которые помогли ей взглянуть на привычные вещи другим взглядом, разрушая стены и реалии, что она уже успела возвести в абсолют. И которые не боялись любить ее в ответ.