На спор

Чуя стоит перед зеркалом, рассматривая себя в, мягко говоря, непривычном виде. Немного завитые рыжие пряди неприятно щекочут шею, на которой чёрная лента чокера сильно контрастирует с белизной девственно молочной кожи. Икры покрыты необычной по ощущениям капроновой тканью, закреплённой на бёдрах подвязками, чтобы всякий раз не приходилось поправлять её. Но чулки – не самое смущающее. Наиболее интересным является короткое платье горничной, купленное в каком-то сомнительном секс-шопе, и еле-еле скрывающее, то, что по своей функции в принципе должна скрывать одежда. Или хоть какое-то подобие на неё, что, собственно, и представляет данный костюм для интимных игр. За данный вид, он должен быть благодарен Дазаю, который не поскупился выделить на это весьма крупную сумму из своего кошелька. Накахара даже не ожидал, что этот кусок ткани, именуемый платьем, может стоить как его месячная зарплата. Благо Осаму, хоть и выигравший в споре, пожалел Чую, которому и так разве что на еду и хватало (хотя по заметно выпирающим рёбрам и позвонкам, даже не скажешь, что рыжий вообще ест). Дазаю вообще можно дань отдать, за то, что соизволил выйти и подождать за дверью, чтобы Накахара мог собраться с мыслями и привыкнуть к новому образу то ли простой девушки, желающей удивить своего партнёра весьма неожиданным способом, то ли куртизанки, работающей в элитном борделе Кое, мысли о которой ставили ещё в один тупик вопросов и грызений совести. А что, если горе-напарник решит сфотографировать сие представление и выставит на всеобщее обозрение всей мафии? А что, если это увидит наставница? Смотря на все это, у мафиози не получалось успокоиться, хоть он и пытался. Даже сама причина ситуации не давала ему это сделать: из-за своей гордости и уверенности мысль проспорить ранее у него даже не возникала, и поэтому, осознав свой проигрыш, он так до сих пор и не свыкся с произошедшим. И где теперь далась эта уверенность? Ушла, предала его, как и он – Овец. Из размышлений его вывел нетерпеливый стук в дверь и голос напарника, спрашивающего можно ли уже войти, или ему так и стоять в коридоре до утра. Чуя колеблется, но, поняв, что если не сейчас – то никогда, ибо во второй раз одеться в шлюшьи тряпки ему не позволят остатки гордости и совесть, угнетающая за невыполненные ранее условия проигрыша. Открыв дверь, он сразу же об этом пожалел, увидев тёмный и пьяный взгляд глаз цвета запекшейся крови, от него рыжему стало не по себе, иначе как объяснить, то, что он даже не осознал как оказался прижатым к стене жёстким поцелуем, который и поцелуем то назвать толком нельзя – только вылизыванием чужого рта и покусыванием тех же губ, обладатель коих не успевал взаимничать. — Теперь точно как шлюха выглядишь, — горячий шепот опаляет ухо, а непристойные фразы так и отдаются алым цветом на щеках Накахары, — Слушай, а ты не думал сменить профессию? Скажем, устроиться в бордель Кое? За тебя могли бы много заплатить, — Чуя не видит, но готов поспорить, что у Дазая на лице улыбка чеширского кота. Хотя нет. Лучше ему вообще не спорить. — Но ведь тогда у меня не будет времени обслуживать тебя, — Осаму знает: провокация чистой воды. Но, не смотря на это, рыжий все же не успевает ничего добавить – его волосы тянут назад, заставляя подставить шею. — Поверь, у тебя всегда найдется на меня время, — зубы впиваются в жилку над лентой, из-за чего Чуя от неожиданности издает подобие стона, пытаясь найти опору в плечах шатена, смешок которого раздаётся в тишине комнаты слишком громко. — Даже стонешь как школьница, впервые увидевшая порнушку. Ты точно не работал в эскорте? Заданный вопрос, скорее, риторический, чем действительный, поэтому Накахара отмалчивается, предоставляя полный доступ к своей шее. Дазай отстраняется только для того, чтобы помиловаться проделанной работой: на белоснежном росчерке изящных ключиц расцветают темными бутонами засосы и укусы, отдающие небольшой болью в районе груди и горла. Осаму не может не облизнуться, как кот, после сытного обеда, от этого вида. Только вот главный десерт для него ещё впереди. Осаму опять припадает к губам Чуи, у которого искры в глазах от того, насколько сильно чужие ладони сжимают его задницу. Шатен подхватывает партнёра под бёдра и тащит его на кровать. Дазай, выставив руки по обе стороны от головы мафиози, тем самым не давая возможности отвести взор цвета синего моря от своих глаз, смотрел прямо в душу, ясно показывая этим свое предвкушение сегодняшнего вечера. От томного и желающего взгляда у рыжего перехватывает дух и, не будь он в лежачем положении, давно свалился бы на пол – настолько сильно его пробивала дрожь. Будто бы не обращая внимания на состояние Накахары, Осаму опускается ниже, подворачивает юбку чуть выше. И этого "чуть" хватает, чтобы от увиденного еле сдержать стон, что так и желал вырваться с потрескавшихся губ: ноги в чулках немного сведены в коленях, что неплохо, ибо придает даже некой невинности образу, грудь подрагивает, румянец на щеках сводит с ума: хочется взять Чую прямо так – на сухую. Но кареглазый держится. Из последних сил, но держится. Он ещё не сделал задуманного, а посему и не планирует отступать от плана. Хочет, чтобы первый раз его напарника прошел более интересно, страстно, раскрепощенно. Вообще, у них уже были близости NC рейтинга ранее, в виде минета и голландского штурвала, но секс, как таковой у них впервые. Шатен припадает губами к внутренней стороне бедра прямо над капроновой тканью, оставляя алеющие метки и засосы. Чуть оттягивает резинку чулок зубами и отпускает, обдавая белоснежную кожу жгучим покалыванием, и Чуе, чёрт возьми, это сносит крышу. Он хватается за тёмные пряди пальцами, сжимая и заставляя немного повернуть голову, на что Дазай лишь усмехается, заставляя Накахару чуть ли не скулить, из-за горячего дыхания на своей промежности. — Ну же, Чуя, — бинтованный отстраняется, смотря в глаза прямо напарнику, будто ничего и не было, — будет не интересно, если все так быстро закончится. Он отходит всего на минуту, но рыжему она кажется вечностью. Мафиози даже не осознает как длинные руки аккуратно переворачивают его на живот, ставя в коленно-локтевую, и приходит в себя, только когда палец в холодной смазке проталкивается в сжавшееся колечко мышц. Ощущения не из приятных, но терпимо. Дыхание сбилось, а Дазай, все же, втягивает его в удушающий поцелуй, пока проталкивает второй палец, а когда их разводит на манер ножниц, заводится от ларингального стона напарника. Ловит от этого кайф и свободной рукой легонько, еле прикасаясь, надрачивает рыжему, который, как показалось Осаму, даже закатил глаза от удовольствия. Шатен ненадолго теряет бдительность, в поисках презерватива, а Накахара уже умудряется опрокинуть того на постель и оказаться на бёдрах, недвусмысленно потираясь о уже давно вставший, измазанный предэякуляром член, заставляя парня, запрокидывая голову назад, шумно выдохнуть. — Малыш, ты уверен, что хочешь первый раз именно так? Просто я не уверен, что ты сможешь долго продержаться да и вообще, — договорить ему не дали: — Хоть я и не актив, это не значит, что я не могу доминировать, — ага, доминировать. Румянец от смущения сначала убери, а потом и затирай про главенство в постели. Осаму на это лишь усмехнулся: — Хорошо, но я тебя предупреждал, — сказав это, он приподнял Чую и резко, одним движением, вошёл в него. От этого мафиози вскрикнул, сильно выгнувшись в спине, и, впиваясь пальцами в плечи бинтованного, пытался сдержать слёзы, что у него плохо получалось. Шатен принялся выцеловывать личико голубоглазого, что, казалось, вот-вот заплачет, как бы извиняясь за сделанное. — Прости, но я предупреждал, — повторил ранее сказанное Дазай, пытаясь успокоить напарника, что более-менее выносимо сжимал партнёра в себе. Через некоторое время, рыжий все же попытался сделать какое-то подобие толчка, но не смог – ноги не держали и он практически сразу свалился на чужую грудь. Осаму, видя, что больше не приносит тому дискомфорта, начал медленно двигаться, до синяков сжимая упругую задницу, иногда цепляясь за мешающие подвязки. У Накахары искры перед глазами засверкали и он вскрикнул. Вскрикнул так, что с ума сходил уже шатен, еле сдерживаясь, из всех сил пытаясь не начать втрахивать бедного мафиози на бешеном темпе в кровать, предварительно поменяв не совсем удобное для этого положение. Казалось, что он сейчас волком завоет, настолько сильно тугие и горячие стенки сжимались вокруг его члена. Ещё через время юноша попытался насадиться сам и, сразу попадая по простате, из неожиданности, вновь – теперь уже как-то блаженно – застонал. Дазай покусывал ключицы любовника, который уж больно прижал его к себе, обнимая шею кареглазого обеими руками и издавая совсем тихий скулёж, когда зубы смыкались на нежной коже слишком сильно. Ещё один толчок и короткие ногти чуть ли не до крови впиваются в чужие плечи, заставляя парня чуть зажмуриться, не смотря на внушительный слой бинтов. Движения уже более уверенные, а боль почти не чувствуется, уступая место приятным ощущениям наполненности и трения, что заставляли коленки дрожать, а глаза закатываться. Шатен же не знал как дышать, смотря на такого Чую. Растрёпанного, с румянцем на веснучатых щеках и самозабвенно насаживающегося на его член до захлебывания слюной, от частых стонов и попаданий по комочку нервов. Местами, среди вскриков от небылого наслаждения, слышались возгласы на картавом французском, что, как был уверен Осаму, были о нём самом. Вскоре, ему надоела роль бревна, поэтому, поменявшись местами с хрупким телом, опрокинул то на тёплые простыни, вновь входя и закидывая ножки в чулках себе на плечи. Сил уже нет, поэтому рыжий просто раскрывает рот в немом крике, позволяя сразу настроиться на быстрый темп. Во взгляде туманная пелена от неистового возбуждения, что, казалось, вот-вот и растечётся по всему телу, заставляя то распластаться лужицей по шёлковой постели и заснуть, так и не приняв душ. Рука сама тянется к ноющему достоинству, но строгий взгляд тёмных омутов пресекает эту попытку: — Не смей, — слушается. До молящего скулежа и треска неповинной простыни, но слушается. Алая головка болезненно трётся о подол испорченного платья, а капроновая ткань скользит, не давая нормально зафиксировать ноги на чужих плечах, от чего Дазаю приходилось их постоянно придерживать, не имея возможности прикоснуться к упругим ягодицам, что ну очень хотелось сделать. — Plus vite! Plus vite! S'il vous plaît, plus vite! — голос как-то звонко отдаётся в ушах, а сам Накахара уж слишком шумный, что заставляет Осаму победно ухмыляться. Кто же знал, что его напарник настолько податлив и чувствителен в постели? Никто, потому что этому кому-то, он бы наверняка что-то сломал и вырезал, следуя инструкции безжалостных пыток, что проходят в подвалах мафии. Из мыслей выводит Чуя, немного дезориентированно тянущийся поцеловать шатена, пытаясь зацепиться пальцами в тёмные пряди. В итоге, кое-как согнувшись и не прекращая движений, кареглазый накрывает губами чужие, искусанные и чуть кровоточащие. Лижет ранку и посасывает, оттягивая, от чего несильная боль заставляет вздрагивать и млеть в противоречащих ощущениях. Воздуха в лёгких катастрофически не хватает, а всё вокруг почему-то темнеет и смешивается с лёгкой дымкой, не давая сфокусировать взгляд на чём-то конкретном. Из чувства полуобморока выбрасывает очередной толчок, задевающий простату, что заставляет тело задрожать в оргазме и излиться себе на живот, окончательно испортив никуда не годящееся платье. Сладкая нега, нитями расплывается по всему организму, отдаваясь приятным покалыванием на кончиках пальцев и инстинктивным сжатием колечка мышц. От последнего Дазай с рыком кончает внутрь, до слабого шипения и впившихся в кожу ногтей прикусив веснучатое плечо. Выходит с тихим хлюпом, аккуратно кладя ноги юноши на постель. Тот почти не соображает и, согнув одну ногу в колене, иногда поглядывая на действия шатена, что отошёл от кровати, снимая остатки разорванных – Чуя в пылу страсти постарался – бинтов. Натягивает белье и берет чистый плед из шкафа, откидывая грязное одеяло в сторону и оставляя то валяться где-то в углу комнаты скомканным. Мимолётно проходит взглядом по рыжему и застывает в ступоре, не имея возможности отстранить взгляд от такого. Утомившегося, но довольного Накахары, что, уже почти посапывал, свернувшись в комочек, словно сытый котёнок. Да, котёнок – Осаму просто не может сравнить его с чем-то другим на столько же милым и невинным. Подходит ближе и с особой осторожностью снимает ненужные тряпки, буквально вытряхивая мафиози из причудливого костюма. Стягивает – о чудо – уцелевшие чулки и расстёгивает ослабевшие подвязки. Укрывает голубоглазого, пристраиваясь сзади и прижимая к своей груди, что уже успела остыть. — П-придурок, холодно, — юноша пытается отпрянуть от навалившегося на него тела, но тщетно. — Сам стонал мое имя в перемешку со своим французским, а теперь обзываешь? — делает наигранную обиженную моську, когда любовник поворачивается к нему, замечая тот час вспыхнувшее румянцем лицо. — Я п-правда говорил на французском? — видимо, он уж слишком забылся, полностью отдаваясь эмоциям и умелым рукам напарника. — Ага, ещё ты так мило стонал и извивался, совсем не стыдясь происходящего, — парень поднимает взгляд вверх и прижимает палец к подбородку, будто вспоминая и одумывая, заставляя веснучатые щёки заалеть ещё сильнее. — А ещё так распустно раздвигал ножки, прямо таки закатывая глаза, когда я втрахивал тебя в кровать... — Идиот! — всё что может выдавить из себя красный Чуя, стуча маленькими кулачками по чужой груди, под заливистый смех Дазая. — Да тихо ты, тихо, — не совсем успокоившись, еле выдыхает тот, вновь прижимая к себе рыжего. — Давай спать уже, а? — Ладно, — тихо бурчат в ответ, утыкаясь лбом в сильное плечо и позволяя себя обнять, вдыхая носом аромат медных прядей, что на утро будут мило путаться и сильнее виться, пока их обладатель, в нагло украденной рубашке, будет пытаться их распутать, шипя на своего горе-партнёра, что, со спины обняв помеченное тельце, расцелует то, мастерски избегая ноющие синяки и засосы.