I.
Все горе в том, что я люблю тебя, а ты меня не любишь. Я стараюсь найти смысл этого осуждения, истолковать, оправдать, роюсь, копаюсь в себе, перебираю всю нашу жизнь и все, что я о себе знаю, и не вижу начала и не могу вспомнить, что я сделала и чем навлекла это несчастье. Ты как-то превратно, недобрыми глазами смотришь на меня, ты видишь меня искаженно, как в кривом зеркале. А я люблю тебя. Ах, как я люблю тебя, если бы только мог себе представить! Я люблю все особенное в тебе, все выгодное и невыгодное, все обыкновенные твои стороны, дорогие в их необыкновенном соединении, облагороженное внутренним содержанием лицо, которое без этого, может быть, казалось бы некрасивым, талант и ум, как бы занявшие место начисто отсутствующей воли. Мне все это дорого, и я не знаю человека лучше тебя. Но слушай, знаешь, что я скажу тебе? Если бы даже ты не был так дорог мне, если бы ты не нравился мне до такой степени, все равно прискорбная истина моего холода не открылась бы мне, все равно я думала бы, что люблю тебя. Из одного страха перед тем, какое унизительное, уничтожающее наказание нелюбовь, я бессознательно остереглась бы понять, что не люблю тебя. Ни я, ни ты никогда бы этого не узнали. Мое собственное сердце скрыло бы это от меня, потому что нелюбовь почти как убийство, и я никому не в силах была бы нанести этого удара. — Борис Пастернак.
Скрип двери. Он вновь запирается в своей комнате, закрывает окна темными шторами и сидит в абсолютной тишине. Говорить что-то бесполезно. Тачихара понимает, что это конец и его никак не изменить. Мичизо ненавидит свою жизнь, ненавидит госпожу Судьбу, ненавидит свою школу. Как можно что-то обрести и сразу же потерять? Насколько нужно быть «счастливчиком» чтобы ощутить на своем теле предательство любимого человека? Наверное, на все сто процентов и, к большому сожалению подростка, он оказался один из этих ста. Больно. Очень больно. Рыжий даже не спорит. Но ведь если бы не этот учитель математики, то его возлюбленный остался с ним? Или Чуя никогда не любил своего ученика? Нет, портить ребенку жизнь таким способом слишком жестоко даже для учителя. Но он был учителем литературы. Наверняка начитался какой-то классики и решил проверить, может ли быть такое. Тогда неудивительно почему Тачихару разъедает от одного имени своего учителя. Все кажется глупой шуткой, которая слишком затянулась или вышла из-под контроля. И это, пожалуй, самое обидное. Почему нельзя было сказать правду сразу, а не доводить до подобного состояния. Пачка горьких таблеток начала неприятно шуметь, когда подросток постарался выудить хотя бы пару лекарств. Антидепрессанты теперь всегда лежали в кармане его любимой зеленой куртки. Рыжий не знал, что было бы, если б он не купил их. Они единственное, что пока что держали мальчишку на этом свете. Но была одна вещь, которую Чуя строго настрого запретил, когда они были парой. Наркотики. Накахару аж в дрожь бросало при виде данного объекта и когда Мичизо в шутку сказал, что хочет попробовать наркотики, то получил не хилых таких пиздюлей от учителя. Зато быстро отбросил эту идею. Но сейчас… Тачихару в жар бросает, когда тот начинает вспоминать былые дни.***
— Чу~уя, а я тебя люблю, — Тачихара, будто маленький ребенок, закидывает ноги на спинку дивана, а голову опускает к полу. Наблюдает, как старший лишь тяжело вздыхает, отрываясь от бумажной рутины и слабо улыбается, глядя на свое рыжеволосое чудо. Мичизо не лезет, ждет, пока Чуя закончит с работой и отдаст остаток своего времени любимому, который, к слову, заслужил хоть капельку внимания. — Подожди немного, рыжик, — учитель целует младшего в лоб, стараясь побыстрее закончить с работой. К счастью, у него ее немного: проверить двадцать сочинений, заполнить журнал, написать отчет о работе и подобрать тему для пяти классов, которые у него есть. К счастью, это почти весь третий год, ну и класс Тачихары — 2-В. И, наверное, этот класс ему не дали, если бы не Мичизо со своими одноклассниками не выпросили. А это выглядело забавно. Накахара не ожидал, что так понравится этому классу.***
Вам хорошо, вы одиноки. Все это, конечно, так — одинокий человек не может быть покинут. Но иногда по вечерам эти искусственные построения разлетались в прах, а жизнь превращалась в какую-то всхлипывающую, мечущуюся мелодию, в водоворот дикого томления, желания, тоски и надежды все-таки вырваться из бессмысленного самоодурманивания, из бессмысленных в своей монотонности звуков этой вечной шарманки. Неважно куда, но лишь бы вырваться. О, эта жалкая потребность человека в крупице тепла. И разве этим теплом не могут быть пара рук и склоненное над тобой лицо? Или и это было бы самообманом, покорностью судьбе, бегством? Да и разве вообще существует что-то, кроме одиночества? — Эрих Мария Ремарк. Три товарища.
Тачихара горько усмехается. В этот раз даже антидепрессанты не помогают избавиться от угнетающих мыслей. Остаётся только ждать. Чего ждать? Видимо, смерти от одиночества и она, как говорят источники, является самой болезненной и долгой. Печальная участь… Даже очень. Но у него банально нет другого выхода. Хотя нет, выход есть всегда, но зачастую это выход в окно. Мичизо переводит взгляд на тумбу. Использованный шприц так и продолжает валяться на ней. А подросток убеждает себя, что не наркоман — просто так расслабляется. Но расслабляется ли? Уходит в пелену неизвестности, глушит боль алкоголем, но живет. Вернее, старается выжить в этом мерзком мире, который так и хочет отвергнуть его. И ничего не остаётся, кроме как смириться со своей участью, но рыжему это не нравится. Нельзя жить одними надеждами, ведь он не вернётся, и сам давал понять уже об этом. — Эй, Тачихара, — по щеке катится слеза, — Я понимаю, что ты любишь меня, но… Я не знаю, как лучше выразиться, — Мичизо молча роняет слезы, пока из трубки доносится такой знакомый прокуренный голос, а на заднем фоне… Он не хочет знать, кто там, но подсознание отчаянно выводит знакомые иероглифы имени, Осаму Дазай, — Просто забудь меня. Я правда не хотел рушить твою жизнь, но нам с тобой не по пути. Я взрослый парень, а ты как ни крути ребенок, у тебя все еще впереди, — вздох. Накахара хочет уже бросить трубку и лишь на мгновение слышит последнюю фразу, которую бросил Дазай: «Ты так и продолжаешь ломать чужие жизни, малыш?». Мичизо не сдерживается. Впервые за последнюю неделю он вновь может громко кричать, молить и хотеть умереть. Парень осторожно поднимается, подходит к кровати и садится на нее. Шприц стал еще более привлекательным. Тачихара достает пакетик наркотиков, осторожно высыпает это в шприц и вводит в вену. Белая жидкость медленно входит в организм, а Тачихара лишь морщится, понимая, что это уже не изменить. Доза в несколько раз больше нормы — смерти не избежать. В доме никого. Перед глазами начинает все плыть и тот, уже захлебываясь в собственных слезах и слюнях, начинает дрожать и тяжело дышать. Его ничто уже не держит. Это стало последней каплей.— Прости, Чуя…
