Тьма из глубины морской

Белый корабль легко скользил по вечернему морю цвета аметиста. Он торопился в разоренное войной Средиземье. Майрон сидел на широком борту ладьи, ухватившись за ванту. Одну ногу перекинул наружу, беззаботно пытаясь поймать мыском сапога золотую патину закатных волн. Сапог, конечно, золотым не станет, но что мешает подурачиться? Ветер слегка трепал распущенные волосы, щекоча скулы и щеки. Пахло солью и рыбой, и деревом, и щемящим запахом путешествия в дальний край. Майрону нравился этот запах. И нравилось даже чужое его природе море. Когда-то давно он думал, что тяжело перенесет дорогу, оторванную от родных стихий железа и огня, но корабль, похожий на гигантское животное, говорящее с волнами и людьми одновременно, очаровал его своей музыкой, скрытой в обтесанном, выгнутом и выскобленном мастерами дереве. И кто говорил, будто море принадлежит одному лишь Ульмо? Разве не руки мастеров создавали корабли, и разве не каждый из них был желанно рожден в союзе мысли моряка и столяра, путешественника и кузнеца, ткача и стекольщика? Парус на высокой мачте — белоснежный, конечно, и розовый на закате — натянулся так гладко, что ласкало взгляд — ни одной складки, даже возле шкота. Они не ставили парадного паруса, что был вышит серебряными звездами и увенчан золотым молотом поверх белого крыла с синей каймой — символами Аулэ, Аран Тар и его супруги, соединенными воедино только на этом корабле. Майрон обернулся на крики чаек: птичьи тела мелькнули лиловыми молниями в угасающем солнце, и в следующее мгновение блеснули радугой чешуи рыбин, вырванных из воды. «Чайки. И так далеко от берегов?» Появление этой птичьей стаи почему-то укололо его дурным предчувствием. Раз чайки вьются над водой — значит, отыскали еду слишком далеко от берега. — Или мы забрали южнее, или они залетели за рыбой так далеко от дома, — голос Эльфинвэ, капитана Лаурэфиони, отвлек Майрона от раздумий. — Или в море выросли скалы, — мрачно пошутил майа, перекидывая ногу через борт — обратно к палубе. Ему не понравилось, что на птиц обратил внимание даже Эльфинвэ. Волна под ногой резко перестала выглядеть ласковой и игривой. Тэлери с волосами цвета перламутровой раковины и пронзительными льдисто-зелеными глазами покачал головой. Лицо его посерьезнело. — Вряд ли, Майрон. Фалмарнил не ошибается в навигации. Мы идем верным курсом, и звезды не обманывают, — он кивнул в сторону неба. На темнеющем небе уже проступали первые бледно-молочные искры самых ярких созвездий. В черной синеве ночи этим призрачным точкам было суждено расцвести в лучистые бриллианты — и погибнуть с рассветом. Майрон пока немного смыслил в морской навигации, но умел читать небеса, а потому охотно признал правоту Эльфинвэ. «Значит, мы и впрямь не сбились с курса». Он знал, что скалы не вырастали из-под земли, но когда на юге простирался Нуменор, возгордившийся и павший, можно было ожидать чего угодно. — Мы быстро проскочим эти воды, — ему показалось, что в голосе Эльфинвэ звучит отголосок попытки успокоить то ли себя, то ли Майрона. — Я не боюсь, — чуть холоднее, чем нужно, ответил он капитану. — И Моргота тоже. — Тебе виднее, но я не поминал бы его имени в морях, — Эльфинвэ тоже ответил чуть резче, чем нужно. Майрон промолчал, сжав губы. Большинство боялись произносить имя выродка, словно не желая привлечь внимание, но не он. Слишком часто приходилось ему видеть последствия войны в Средиземье — нищие люди, которые до слез боялись тех, кто приходил с Запада, невозделанные земли, хлипкие дома. Разоренные города, которые вспыхивали, как сухие щепки, когда народ шел против народа. Болезни и междоусобицы. — Он не нападет на нас, потому что мы произнесли его имя, — проворчал Майрон, но все же не стал дразнить капитана, повторяя прозвище врага еще и еще раз. Ни к чему. Это было бы глупо и жестоко. — Но ты сам хочешь поскорее покинуть эти места и не думать про юг, — Эльфинвэ усмехнулся, но беззлобно. Хлопнул его по плечу — в конце концов, они были знакомы не первый десяток лет. — Завтра к полудню выйдем из этих вод. И не делай такого лица. Майрон картинно закатил глаза и тяжело вздохнул. Эльфинвэ ушел, напоследок махнув рукой. Разговор не успокоил дурных предчувствий. Майрон прошел по мерно покачивающейся палубе к форштевню и устроился там, напряженно глядя вперед — как нос качается вверх и вниз, а маслянисто-черная в густых сумерках вода плещется по бортам. Он помнил, как покрывал тонким слоем золота и составом от соли и влаги золотую птицу на форштевне. Лаурэфиони, «Золотой сокол» — вот как звался их корабль, дитя союза мастеров Аулэ и плотников тэлери. Непохожий на нежные лебединые ладьи, но быстрый, легкий и могучий. Чаще всего они занимали себя тем, что собирались в трюме и пели, разговаривали, готовили еду. Посменно работали — мало ли дел на корабле? То принеси, это почисть, тут проверь. Но сейчас у Майрона не было настроения даже разговаривать. Он залез повыше, на площадку у форштевня, и подставил лицо ночному ветру. Чем больше Майрон видел запустения в Средиземье, тем сильнее жаждал научить людей, работать с ними, объяснить им, как построить порядок, что есть государство и закон, в чем ценность единого правителя — но и не только это. Как возделать землю и как сеять хлеб, чтобы колосья росли желтыми и налитыми. Как построить печи, чтобы затягивать окна домов прозрачным стеклом, отражающим солнце. Чем промазывать дерево, чтобы оно не боялось воды. Как ковать хорошую сталь. Где-то его боялись, где-то встречали с оружием, но год за годом он продолжал свой труд — пусть тяжелый и неблагодарный, он приносил свои плоды. Хранить. Не одарять, но обучать, повторяя одни и те же истины десятки раз. Поставить достижения на службу тем, кто придет после. В доме Элронда его привечали, а последний потомок Фэанаро разделял его мысли, что со временем, может быть, через десятки лет, нужно выбрать девять правителей из девяти достойнейших племен — и вручить им Кольца власти, которые могли бы облегчить участь земли, которой владел каждый из девяти. Но пока золотые города, полные птиц и фонтанов, и апельсиновых садов, и легкие корабли, и стеклянные окна, существовали лишь в его мечтах. Сейчас люди больше напоминали зверей. А когда-то лучшие из них пали, и одному Морготу было известно, что творилось в Нуменоре. Майрон понимал, что это не фигура речи. Этому-то точно было известно. Из Нуменора не возвращались. Аулэ выражался относительно Моргота мягко, прямым и высоким слогом — затаившийся враг остается врагом. Майрон, повидав людей и Средиземье, выражался злее и понятнее для тех, кто там жил: дохлая крыса под ковром меньше вонять не станет. Законы Эру были безжалостны к ним. Не все одобряли даже плавания на восток. Но он дурел от безделья в совершенном Амане — и от его законченности, и от нерешительности, чей исток лежал в вопросе без ответа, наделены ли айнур правом убивать тех, в ком все еще тлеют души Детей, и заслуживают ли в Средиземье заступничества и помощи те, чьи предки когда-то воевали на стороне Моргота. Натруженные руки Майрона и его ум просили дела, трудностей и препятствий. Аулэ считал, что он порой слишком много времени проводил у Астальдо и заразился как его пылким нетерпением, так и яростью, словно Тулкас мог подмешать их в хмельной мед. Майрон понимал, что долей сердца Аулэ пожалел его, позволив отправиться на восток. И он был благодарен мастеру за это сострадание, позволившее приложить свою жажду порядка и совершенствования там, где в этом была наибольшая нужда. Отдушина для трансформации одержимости и ярости, способных убить. На юге за ними подсматривала Тень. Майрон видел ее с носа, где ничто не мешало обзору. Небо там потемнело, налившись низкими тяжелыми тучами. Даже ночью мрак выглядел настолько физически осязаемым и близким, что Майрону казалось, будто он может провести линию по волнам и очертить границы проклятых вод. Не земель. До него доходили разные слухи. Что сбежавший после Войны Гнева Моргот окончательно сошел с ума и живет на острове, полном душ, отвергнувших зов Мандоса. Что Ульмо, Оссэ и Уинен страдают больше всех от проклятых вод и не в силах как пробиться за ядовитую завесу, так и показать живущим на поверхности подлинный ужас, который коснулся их царства. Что в этих водах призраки порой утаскивают целые армады и топят их среди жемчужин, камня и водорослей. Что люди превратились в чудовищ, наделенных разумом — и потому Валар до сих пор не подняли руки на тварей, извращенно защищенных искрой душ Детей Эру внутри себя. Поговаривали, что они живут среди полуразрушенных залов, наполовину заполненных водой. Что море плещется о каменный маяк Менельтармы и люди разобрали даже священную вершину по кусочку, низвергнув ее в синие глубины. Менельтарму и впрямь никто не видел. Ее белый столп пронзал бы мрак, но в густом облаке подвижной, как будто бы живой тьмы, клубящейся на юге, тонуло все. Очертаний береговой линии Нуменора он тоже не видел. Майрон редко говорил об этом, но чего-то подобного он ждал с того самого дня, когда ступил под своды разрушенного Ангбанда — в орочьей крови и с саблями в руках — и узнал, что Моргота в крепости нет. У Майрона была причина гневаться. Моринготто отобрал у него учеников на много веков вперед, и оружием врага — как тогда, так и сейчас — стали не бесчисленные армии, а лживый язык и ум, выворачивающий наизнанку саму суть мира. С большой буквы, по обычаю других, он Моргота никогда не называл Врагом. «Чести много». Никто не знал, как Моринготто смог обмануть людей, как воссоздал себе новое тело, как обучил их дышать под водой и извратил тела и души, но результат его дел лежал к югу от них. «И что, Моргот все так же сидит на троне? Не сменил же ноги на рыбий хвост. Или его гордыня и рыб научит бегать?» Майрон издал короткий едкий смешок. Образ был безобразно ярок. Солнце окончательно ушло за горизонт, и в море стало темно. Закрепленные на бортах хрустальные светильники, изобретенные Фэанаро, набрали силу, разливая вокруг прохладный голубой свет. Что-то не давало Майрону покоя. Непонятное беспокойство и предчувствие колебались и теснились в груди, а в памяти раз за разом поднимался образ несущейся за рыбами птичьей стаи. «Что-то не так. Но я не знаю, что». Корабль, окутанный голубым сиянием, рассекал ночные маслянистые волны быстрым и плавным ходом. Ветер бил в лицо. Майрон напряженно вглядывался в темноту впереди и постоянно бросал взгляд на юг. Последуй он в тот момент своей интуиции, многое могло бы пойти по-другому. Ему показалось, что в момент, когда его подозрительность достигла пика, время словно замедлилось и уплотнилось. Оно утекало, будто его осталось мало, и дорога стала каждая секунда, а Майрон почти физически ощущал его нехватку, пусть не мог ее объяснить. «С чего бы все это?» Под удивленный взгляд Эльфинвэ и моряков он быстрым шагом спустился в трюм под палубой, где стоял его сундук с вещами, опустился перед ним на корточки и рывком открыл крышку. Посмотрел на две сабли, лежащие на аккуратно сложенной одежде — большей частью удобного красно-коричневого и темного цвета: окалины, жженой глины, железа и плодородной земли. Сабли были те самые. С ними он зашел под своды Ангбанда. Вдоль ножен бежали, оскалив пасти, золотые волки с рубиновыми глазами. Скрипя ступенями, спустился боцман, Орондил. Округлил глаза, увидев оружие, и вопросительно поднял мощные руки с закатанными по локоть рукавами сине-зеленой рубашки. — Майрон? Что происходит? Он хмуро покачал головой и замер на мгновение, глядя на сабли. «И правда, а что происходит? Я запаниковал, помянув истории о Тени с юга на ночь? И решил схватиться за оружие, потому что… потому что?» Майрон заставил себя вдохнуть и выдохнуть несколько раз. Зажмурился. Открыл глаза. Закрыл сундук и улыбнулся Орондилу. — Кажется, у меня предчувствий больше, чем здравого смысла. Беспокойно стало. Орондил изумленно дернул светло-пшеничной бровью. Он подумал, что порой южная тень могла вести себя предательски. — В этих водах всякое бывает, но я не могу вспомнить боев, — сильный и высокий тэлери покачал головой и нахмурил светло-золотые брови. — Лучше бы ты обратно на воздух вылез. Ночной ветер унесет тревогу. Майрон поглядел на закрытый сундук и поднялся в полный рост. — Может, ты и прав. Пошли. «Нет. Не прав». Мысль была громкой и назойливой — настолько, что прислушаться бы. Но Майрон не прислушался. Он привык доверять логике. Майрону показалось, что он успел услышать посторонний плеск в волнах — шумный удар, вроде китовьего хвоста о водную гладь. А потом почувствовал, как в нос шибануло странным чужеродным запахом — казалось бы, морским, но отдающим гнилью. Время замедлилось — и дальше он мог лишь последовательно запоминать происходящее, когда действия развивались в десятки раз быстрее, чем кто бы то ни было мог их описать: потому что не бывает зафиксированных на пергаменте или бумаге слов, поспевающих за всеми пятью чувствами одновременно. На корме закричал Ангаэлен, один из моряков. Запах усилился — кошмарная липкая вонь гнилой рыбы окутала корабль плотным облаком. На лице Орондила отразились изумление и ужас — те мгновения непонимания, как могло все повернуться так круто и быстро. — К оружию, чем бы это ни было! — закричал Эльфинвэ. — К оружию! К… Его слова оборвались криком боли — Майрон успел увидеть, как между пальцев капитана, прижатых к боку, расплывается алое пятно. Он побежал обратно к трюму, за саблями, и почувствовал, как скользит — палуба уходила из-под ног, словно живая. Корабль страшно накренился, вставая на дыбы, как лошадь — и в следующее мгновение пружинисто рухнул в воду всем весом, сбросив с ног всех стоявших на борту. Волна захлестнула палубу, Майрон упал — ноги промокли до бедер от неожиданно ледяной воды. Воздух прорезал утробный воющий звук, напоминавший песню кита — но если та китовая песня, которую он однажды слышал, казалась Майрону удивительной мелодией, рожденной глубиной живого мира, — нынешний вой скорее напоминал рев. За борт уцепилась не то бледная рука, не то лапа. Она напоминала ему человеческую, но… Он непроизвольно вскрикнул, когда за бортом мелькнуло — и рухнуло в фонтане брызг — зеленовато-скользкое щупальце с белеющими кругами присосок — настолько быстро, что Майрон скорее убедил бы себя, что ему все это померещилось, но это нечто, чем бы оно ни было, выглядело длиннее всего корабля. От момента, когда Майрон попытался побежать к трюму — и когда увидел щупальце — прошло не больше пятнадцати секунд. Рассаживая ладони занозами от выскобленной палубы, он поднялся — и тут же увернулся от прыжка той твари, которая перелезла через борт. Не то человек, не то рыба, не то смесь их обоих — серая кожа словно не знала солнца, грудь покрывали косые воспаленно-алые полосы жабер, плотно сомкнутые на воздухе — а огромный широкий нос то и дело раздувался на каждом вдохе — и закрывался на выдохе. Существо оскалило зубы от прыткости Майрона — и прыгнуло на него еще раз, быстро раскручивая длинный клинок, изукрашенный розовыми пятнами кораллов. «Что ты такое?!» Но времени думать не осталось. Майрон метнулся в сторону, и мгновения хватило, чтобы понять, что остальные точно так же сражаются с этими тварями. «И возможно, стараются не думать о чудовище». Краем глаза он видел, как упал Орондил, пытаясь дать отпор двум тварям — и притих. Палубу запятнала новая кровь, густая и чернильно-темная в холодном свете фонарей. Много ли могли сделать безоружные и застигнутые врасплох моряки против таких тварей? Нет. Он хотел добежать до трюма, забрать сабли, хотел сражаться, и убил бы их всех! Майрон не понял, что произошло, когда мокрая палуба по новой врезалась в грудь, вышибая воздух. Нос и лицо взорвались болью от удара о выступающую доску. Прошло еще пятнадцать секунд. Майрон попытался встать и понял, что не может — что-то крепко держало его за ноги — и, извернувшись, он увидел, что кожаная петля в руке морского орка туго стянула лодыжки, позволяя только ползти. — Я призываю к себе пламя Анар!  — отчаянный крик, усиленный его природой майа, на мгновение заглушил даже грохот волн и крики умирающих, прогремев с зычной силой эха в горах. Он выбросил свободные руки, действуя больше инстинктом, чем разумом — в голове все еще мутилось от боли и сбитого дыхания — и с ладоней сорвалось белоснежное свечение, заставившее хватку на ногах ослабнуть, а его врага со скулением отвернуться. Бежать было некуда, и Майрон рванулся, как кобра, прямо с коленей, выбивая меч из рук орка. На палубу они повалились вместе, но ни атаковать, ни применить оружие он не успел. Он рубанул вслепую, когда перед ним на палубу, сметая орка, опустилась скользкая зеленоватая поверхность цвета илистой запруды — почувствовал сопротивление неудобного тяжелого клинка, услышал яростный рев — и увидел, как на мече остается кровь, а на слизистой шкуре чернеет рана. Он снова упал, когда весь корабль встряхнуло, и ушей Майрона достиг самый ужасный для любого моряка звук. Треск дерева. Майрон был готов поклясться, что корабль стонет от раны, словно живое существо — но гигантская тварь била по корпусу со всей жестокостью, которую имела. «Она же расколет корабль! Она расколет…» Майа не замечал края обломанной реи у себя за спиной — и когда тяжелая деревянная балка обрушилась ему на голову, то сознание погрузилось в черноту, словно у обычного воплощенного. Как огромные щупальца обхватывают корабль под днищем, сминая его до пробоин — он уже не видел. А морская тварь и захватчики увлекали корабль и пленных на юг. Во тьму.